Читаем Дело Гамлета. Диалог глухих онлайн бесплатно

Гамлет. Краткое содержание

Акт первый. Действие происходит в Эльсиноре, в Дании. Придворные офицеры уговорили Горацио, друга принца Гамлета, выйти на террасу королевского дворца, чтобы он своими глазами увидел привидение, в котором они узнали тень старого Гамлета — прежнего короля Дании, умершего при загадочных обстоятельствах (сцена I). В парадной зале дворца Клавдий, нынешний датский король и брат покойного монарха, вместе с вдовой последнего, королевой Гертрудой, на которой он совсем недавно женился, просит норвежских послов выяснить у владыки их страны, что задумал его племянник Фортинбрас, ведущий войско на Данию. Он принимает прошение Лаэрта, сына его советника Полония, — тот ходатайствует о путешествии во Францию, — и просит Гамлета оставить свои мечты о возвращении в Виттенбергский университет (сцена 2). Лаэрт же прощается со своей сестрой Офелией, советуя ей не принимать ухаживаний Гамлета, и с их старым отцом — Полонием. Отец также рекомендует Офелии остерегаться Гамлета (сцена 3).

Гамлет, предупрежденный Горацио, приходит на террасу дворца и видит там привидение (сцена 4). Призрак, отведя его в сторонку, в беседе с глазу на глаз подтверждает, что он действительно тень его отца, и говорит, что старый Гамлет был убит — ему, спящему, влили в ухо яд — своим братом Клавдием, который взял в жены его супругу и завладел троном. Он просит сына отомстить за него. Гамлет заставляет друзей поклясться, что все увиденное они сохранят в тайне, и заявляет им, что намерен прикинуться безумным (сцена 5).

Акт второй. Полоний просит одного из своих прислужников проследить за Лаэртом в Париже. Офелия признается ему, что она в ужасе от того, как ведет себя с нею Гамлет. Полоний наставляет ее в том, как она должна относиться к любви принца, и решает поговорить об этом с королем (сцена 1). Теперь и Клавдий, в свой черед, тоже делится с Гертрудой и двумя советниками — Розенкранцем и Гильденстерном — своими тревогами насчет странного поведения Гамлета. Норвежские послы успокаивают его: король-де принял Фортинбраса, отменил планы нападений на Данию и приказал обратить войско против Польши. Полоний предлагает Клавдию устроить свидание Гамлета с Офелией, чтобы они могли тайно подсмотреть за ними. Полоний, а затем и Розенкранц и Гильденстерн встречаются с Гамлетом; тот несет что-то бессвязное. Приезжает труппа актеров, которых Гамлет просит сыграть фрагмент пьесы, основанной на рассказе Энея Дидоне. После этого он требует, чтобы на следующий день они сыграли пьесу под названием «Убийство Гонзаго», с ее помощью рассчитывая устроить ловушку для Клавдия (сцена 2).

Акт третий. Гамлет и Офелия встречаются, за ними следят Клавдий и Полоний. Гамлет оскорбляет девушку (сцена 1). Он объясняет актерам, как надо играть пьесу, а потом просит Горацио последить за реакцией Клавдия. Весь двор присутствует на представлении «Убийства Гонзаго», которому предшествует пантомима. Пьеса изображает убийство, совершенное при таких же обстоятельствах, что и рассказанные принцу Гамлету призраком его отца. В момент убийства на сцене Клавдий в гневе встает и покидает зал. Гамлету видится в этом подтверждение его виновности (сцена 2). Клавдий поручает Гильденстерну и Розенкранцу сопровождать Гамлета в Англию. Тот застает Клавдия во время молитвы — короля терзают угрызения совести после совершенного им братоубийства. Сперва принц колеблется — он готов убить короля прямо сейчас; но потом отказывается от этого (сцена 3). Следуя совету Полония, принц приходит в спальню к матери. Услышав шорох за ковром, протыкает ковер шпагой и некстати убивает Полония, притаившегося там. Затем грубо разговаривает с матерью, обвиняя ее в том, что, выйдя замуж за Клавдия, она оскорбила память об отце. Его взору опять предстает призрак старого Гамлета (сцена 4).

Акт четвертый. Клавдий и Гертруда встревоженно обсуждают поведение Гамлета (сцена 1). Гильденстерн и Розенкранц требуют от Гамлета признания — что тот сделал с Полонием (сцена 2). Клавдий упрекает его — ведь принц совершил убийство — и требует уехать в Англию, при этом отправляя туда же письмо, в котором просит короля этой страны казнить племянника (сцена 3). Гамлет в пути встречает войско Фортинбраса, проходящее через Данию на пути в Польшу (сцена 4). Клавдий и Гертруда принимают Офелию, сошедшую с ума. Лаэрт, вернувшись из Парижа, требует от Клавдия ответа — от чего умер его отец. Тот уверяет его в своей невиновности (сцена 5). Горацио получает послание от Гамлета, тот сообщает, что во время плавания в Англию бежал от напавших пиратов (сцена 6). Клавдий, узнав, что Гамлет жив, предлагает Лаэрту устроить меж ними мошенническую дуэль, чтобы тот мог отомстить. Становится известно о гибели Офелии — она утопилась (сцена 7).

Акт пятый. На кладбище два могильщика обсуждают смерть Офелии. Входят Гамлет и Горацио; Гамлет находит череп Йорика, королевского шута. Входят Клавдий, Гертруда и Лаэрт, следом вносят гроб с телом Офелии, и только сейчас Гамлет узнает о ее гибели. Увидев, как Лаэрт оплакивает сестру, стоя в могильной яме, он дает себя узнать, и Лаэрт бросается на него (сцена 1). Гамлет рассказывает Горацио, как на борту корабля прочел письмо Клавдия с просьбой казнить его. Он заменил его другим письмом, обрекавшим на смерть Гильденстерна и Розенкранца. Придворный по имени Озрик приносит ему вызов на дуэль от Лаэрта. Она происходит на глазах у всего двора. Гертруда случайно отпивает из бокала с отравленным напитком, который Клавдий приготовил для Гамлета. Лаэрт ранит Гамлета, потом они невольно меняются рапирами в бою. Гамлет ранит Лаэрта, и тот сразу же признается, что острия рапир смазаны ядом. Тогда Гамлет убивает короля и умирает на руках у Горацио в тот самый момент, когда входят Фортинбрас и его армия, — они возвращаются из Польши как победители (сцена 2).

Пролог. Поезд на Сандерленд

В ноябре 1917 года некий инспектор Министерства просвещения из Лидса едет на поезде в Сандерленд, где собирается вести переговоры с главами местных профсоюзов. В руках у него — еще не распечатанное письмо; он вскрывает его и погружается в чтение. Внутри большого квадратного конверта — последний номер «The Modem Language Review», ежеквартального журнала, посвященного штудиям по вопросам литературы и филологии — как средневековых, так и современных. Статье, открывающей этот номер, суждено будет изменить и жизнь путешественника, которого зовут Джон Довер Уилсон, и судьбу исследований творчества Шекспира.

В Европе самый разгар войны; и хотя министерские поручения помогли Джону Доверу Уилсону избежать участия в битвах, он, подобно большинству англичан, озабочен военным положением на континенте. В поездах, где из-за его инспекторских миссий проходит вся его жизнь, он читает главным образом газеты, публикующие сводки с разных фронтов. С трудом сосредоточиваясь на всем том, что не имеет прямого отношения к войне, он, как сам заметит позднее[1] , пребывает в опасном психологическом состоянии человека, рискующего в любой момент обратиться в другую веру, внезапно влюбиться по уши или впасть в безумное буйство. И ожидают его в точности три этих удела.

Статья, перевернувшая жизнь Джона Довера Уилсона, написана специалистом по Шекспиру Уолтером Уилсоном Грегом. Заметки этого автора касаются части «Гамлета», казалось бы, до смешного второстепенной — сцены пантомимы из третьего акта. Как мы все помним, Гамлет просит труппу бродячих актеров сыграть театральную пьесу, изображающую убийство его отца, — «Убийство Гонзаго», чтобы понаблюдать за реакцией Клавдия, предполагаемого убийцы, который поспешно покидает зал во время представления. А представлению у Шекспира предшествует пантомима, рассказывающая ту же самую историю, и как раз она-то и привлекла внимание Грега.

Ибо кое-что не сходилось в этой сцене с пантомимой, кое-что такое, что можно пропустить мимо ушей, на целые годы оставив без внимания, — но если рассмотреть его в нужном контексте, оно способно ослепить и навсегда потрясти душу. Это нечто столь до непомерности поразительное, что остается лишь удивляться: почему за прошедшие долгие века никто этого не заметил и не задался простейшим вопросом, как такое неправдоподобие назвать.

Впрочем, то, что заметил Грег, выходит далеко за рамки сцены с пантомимой. На самом деле это вся структура мышления, какую мы привыкли видеть в «Гамлете», и его интрига, предстающая совершенно преобразившейся. Начиная с самых знаменитых и наименее спорных эпизодов пьесы, которые выглядят совсем в ином свете, — если взглянуть на них после прочтения статьи Грега и сделанных им выводов.

И вот что стоит за таким новым прочтением — предметом для переосмысления тут выступает весь свод критических инструментариев, данных нам для чтения, вплоть до познания того, что означает сам процесс прочитывания. Ибо становится понятно, что тот же самый текст, в котором не изменено ни единой буквы, может быть прочитан совершенно иначе, и такое прочтение превращает его в совершенно иной текст, рассказывающий другую историю, прожитую другими персонажами.

Можно понять Довера Уилсона, который, разматывая клубок неумолимой аргументации Грега, почувствовал в тот самый день, как весь мир вокруг него в одночасье рухнул. Через восемнадцать лет, все еще потрясенный прочитанным, напишет нижеследующие строки тому, кто вверг его в состояние шока, в письме-предисловии к книге, целиком посвященной опровержению этих аргументов:

Еще до прибытия в Сандерленд я перечел вашу статью с полдюжины раз и с первого же мгновенья знал: я рожден, чтобы ответить на нее. Но каким именно должен быть мой ответ, мне еще не было вполне ясно. В те времена я знал «Гамлета» не лучше обычного среднего читателя. Но ваша теория жгла «как лихорадка, впущенная в кровь», и я страшился только одного: как бы кто-нибудь другой не опередил меня, вмешавшись, чтобы скрестить с вами шпаги прежде, чем я успею на вас накинуться. Я совсем забыл и о журнале «Land and Water», и о Министерстве вооруженных сил, и даже о войне. Я чувствовал только, что вся Америка и Европа вот-вот прочтут октябрьский номер «The Modern Language Review», и мне необходимо пометить свою территорию, не теряя ни секунды. По дороге в отель я опустил в ближайший почтовый ящик открытку главному редактору, написав: «Статья Грега дьявольски изобретательна, но заслуживает ада. Опубликуете ли вы возражение?» [2]

Даже не дожидаясь ответа, Довер Уилсон, «добычею став одержимости сильной»[3] , пускается в методическое опровержение статьи Грега и принимается лихорадочно писать в любом месте, куда закинет судьба — в поездах, на вокзалах, на задних партах школьных классов или в кабинетах Министерства вооруженных сил. И это возражение уведет его очень далеко — поскольку он быстро понимает: невозможно соединить все элементы пазла, не начав с основательного изучения текста «Гамлета». Вот при каких обстоятельствах человек, который станет самым видным из всех английских шекспироведов, тут же принимает единственно верное решение, выпавшее ему на долю: посвятить свою жизнь Шекспиру.

*

Того, кто, последовав примеру Уолтера Уилсона Грега и Джона Довера Уилсона, предпримет попытки решить проблему пантомимы в «Гамлете» и, более того, прояснить обстоятельства смерти Гамлета-отца, ждет первая трудность: он столкнется с бесчисленным множеством изысканий и толкований, предпринятых его предшественниками. Да ведь и в самом деле — если исключить специфический пример с Библией, тогда, наверное, в мире нет другого текста, который породил бы столько разноголосицы в интерпретациях. Как проникнуть в тайну произведения, до такой степени открытого самым разным комментариям, что оно само в конце концов растворяется в истории своих прочтений?

Мы, в свой черед преисполненные желания пойти по стопам Грега и Довера Уилсона и скрестить с ними шпаги, столкнувшись с множеством написанных текстов на ту же тему, сделали выбор, предпочтя интерпретации психологические. Помимо того что в центре нашего расследования стоит персонаж, чья психическая уравновешенность у многих вызывает большие сомнения, такого рода интерпретации еще и позволяют нам привнести в пьесу оригинальные прояснения, изучив бездны души.

В этой перспективе важное место займут прочтения фрейдистские, поскольку психоанализ с особым рвением подступался именно к «Гамлету» — чего стоит одно только предположение Фрейда, будто герой не решается убить виновника смерти своего отца из-за эдипова комплекса. Но психоанализ не обладает монополией на интерпретационные порывы, и мы обратили внимание и на другие психологические гипотезы, если только они казались нам интересными, — коль скоро они родились у инакомыслящих теоретиков или авторов, вовсе не склонных к фрейдизму, как Грег и Довер Уилсон, — и до знаменитых писателей и даже африканских племен, впавших в интерпретационный транс.

Однако первоначальный отбор наиболее любопытных прочтений еще не означает решения всего и сразу. Тут же вырисовывается вторая проблема; она более эпистемологическая или примыкает к числу таковых. Начиная внимательно исследовать ученые препирательства, да, например, тех же Грега с Довером Уилсоном и других ученых представителей из бесконечного множества тех, кто занимался этой пьесой, и сравнивать толкования, — ввиду разнообразия предлагаемых прочтений неизбежно задаешься вопросом: об одном ли и том же произведении говорят критики? Или, если угодно, — уж не имеем ли мы дело с диалогом глухих?

У диалога глухих скверная репутация. Его часто связывают с переборами политического дискурса, и потому он сам по себе вызывает негативные представления — например, об отказе выслушивать контрдоводы или о казенном языке выступлений. С этими представлениями связана мысль о том, что речь-де тут о феномене второстепенном, о неудачном моменте коммуникации, на краткое время вмешавшемся в течение нормальной беседы, которой потом суждено снова пойти по обычному руслу, или — если речь о временной протяженности подольше — о тех особенных ситуациях, когда собеседники оказываются вне площадки обмена мнениями.

Однако если убрать полемический характер и осознать со всей серьезностью, что явления, на которые указывает диалог глухих, не второстепенные, а очень даже значимые, — понятие такого диалога позволяет нам акцентировать особый пункт: при каких условиях, обсуждая ту или иную тему, возможно реально вступить в коммуникацию и испытать нас на взаимное понимание?