Читаем Декабристы онлайн бесплатно
Декабристы
Дореволюционная официальная идеология называла декабристов изменниками, а советские историки изображали их рыцарями без страха и упрека, тогда как они не были ни теми ни другими. Одни были умны и циничны, другие честны, но неопытны, третьи дерзки и безрассудны, а иные и вовсе нечисты на руку. Они по-разному отвечали на вопрос, оправдывает ли высокая цель жестокие средства. Но у столь разных людей было общее великое стремление — разрушить сословное общество и отменить крепостное право. В поле зрения доктора исторических наук Оксаны Киянской попали и руководители тайных обществ, и малоизвестные участники заговора. Почему диктатор Трубецкой не вышел на площадь? За что был казнен Рылеев, не принимавший участия в восстании? Книга, основанная на опубликованных документах и архивных материалах, восстанавливает реальную историю антиправительственного заговора, показывает связь его участников с общественным мнением, создает свободный от идеологических штампов коллективный портрет деятелей декабристского движения.
Серия: Жизнь замечательных людей
Документальная литература / Биографии и МемуарыМОСКВА МОЛОДАЯ ГВАРДИЯ 2015
знак информационной 16+ продукции
ISBN 978-5-235-03803-5
© Киянская О. И., 2015
© Издательство АО «Молодая гвардия», художественное оформление, 2015
Движение декабристов — особая тема в истории России. Оценки этого явления исторической наукой прямо противоположные. Советские историки вслед за Лениным видели в декабристах «первый этап освободительного движения», который, естественно, оценивали однозначно положительно. В современной же науке господствуют другие представления: декабристы предприняли попытку разрушить великую империю — и, естественно, должны быть историей осуждены.
Однако при всей полярности оценок историография декабризма до сих пор строится по одной и той же уже ставшей классической схеме. С детства, со школьных лет каждый помнит ее: Союз спасения — Союз благоденствия — Северное и Южное общества — восстания в Петербурге и на юге — казнь или Сибирь. Программы тайных обществ из года в год становились всё более радикальными: от договора с царем к цареубийству, от конституционной монархии к республике. И схему эту никто до сих пор не ставил под сомнение.
Но она не выдерживает проверки фактами.
Когда 14 декабря 1825 года молодой император Николай I подавил восстание на Сенатской площади, он, конечно же, еще ничего не знал ни о Союзе спасения, ни о Союзе благоденствия, ни тем более о Южном и Северном обществах. Начавшемуся сразу после восстания следствию предстояло выяснить, откуда взялся и как развивался «страшнейший из заговоров».
Правда, в первые дни допросов император добился немногого. Арестованные заговорщики, участники восстания на Сенатской площади, согласно показывали, что ими руководило желание защитить законные права на престол цесаревича Константина Павловича. Так, Дмитрий Щепин-Ростовский сообщил, что причина восстания — готовность офицеров лейб-гвардии Московского полка «пролить последнюю каплю крови за императора Константина». «Я принял намерение после кончины государя Александра Павловича… что я сам собою, присягнув раз, присягать более никому не хотел безличного повеления моего императора», — показывал князь Евгений Оболенский, руководивший на площади восставшими войсками, и добавлял, что эту мысль разделяли его «знакомые», вышедшие вместе с ним на Сенатскую площадь. Михаил Бестужев утверждал, что действовал во имя «удержания на престоле великого князя Константина Павловича, которому он присягал». Его брат Александр поведал, что 14 декабря собирался «испросить у его высочества личного и словесного отречения»{1}.
Первым, кто дал показания о стоявшем за мятежниками тайном обществе, был Кондратий Рылеев. Арестованный в ночь с 14 на 15 декабря и сразу же допрошенный, он утверждал, что тайное общество в столице «точно существует». От него же следствие узнало и о наличии заговора на юге: «Я долгом совести и честного гражданина почитаю объявить, что около Киева в полках существует общество. Надо взять меры, дабы там не вспыхнуло возмущения». Ничего более конкретного на эту тему следствие от Рылеева не добилось. На следующем допросе, через несколько дней, он добавил: «Насчет южного общества подробностей, более того что показал, не знаю; но полагаю, что оное из сильнейших в России»{2}.
Это показание позволило следователям сформулировать названия тайных организаций: общество на юге, «около Киева», превратилось в Южное общество, петербургская, «северная» организация вскоре стала Северным обществом. Названия эти закрепились в вопросах следствия и ответах подследственных, потом перешли в историографическую традицию. Но сведения, полученные от Рылеева, никоим образом не устраивали власть, желавшую получить подробные показания о возникновении, развитии и целях этих обществ.
Первая концепция развития тайных обществ и первая внятная попытка объяснить связь между этими организациями и восстанием 14 декабря принадлежала перу знаменитого декабриста, несостоявшегося диктатора восстания князя Сергея Трубецкого. Концепция эта состояла в следующем: тайные общества изначально возникли для того, чтобы помочь правительству. «Цель была — подвизаться на пользу общую всеми силами, и для того принимаемые правительством меры или даже и частными людьми полезные предприятия поддерживать похвально»; «способствование правительству к приведению в исполнение всех мер, принимаемых для блага государства», — писал он{3}. При этом князь сообщил и некоторые подробности, в частности, о том, как образовавшееся в 1816 году тайное общество спустя два года было реформировано и названо Союзом благоденствия.
Однако следователи не поняли: каким образом члены столь благонамеренной организации могли устроить военный мятеж в столице? Трубецкому пришлось дополнять и уточнять свои показания: «Во всяком подобном обществе, хотя бы оно первоначально было составлено из самых честнейших людей, непременно найдутся люди… порочные и худой нравственности», которые испортят прекрасные замыслы. В данном случае такие люди тоже нашлись; вернее, нашелся один человек — руководитель Южного общества Павел Пестель.
По словам Трубецкого, Пестелю было всё равно, будет ли Россия монархией или республикой. Пестель был злой и жестокий человек, который стремился лишь к диктаторской власти и ради этой власти был готов на всё, в том числе и на цареубийство: «Он обрекал смерти всю высочайшую фамилию… Он надеялся, что государь император не в продолжительном времени будет делать смотр армии, в то же время надеялся на поляков в Варшаве, и хотелось ему уговорить то ж исполнить и здесь». Собственно, цель существования Северного общества, по словам Трубецкого, состояла в том, чтобы сорвать коварные замыслы Пестеля. Восстание на Сенатской площади было обусловлено теми же причинами: если бы его не было, то Пестель непременно привел бы в исполнение свое цареубийственное намерение. Трубецкой резюмировал: «Я имел всё право ужаснуться сего человека, и если скажут, что я должен был тотчас о таком человеке дать знать правительству, то я отвечаю, что… я уверен был, что всегда могу всё остановить — уверенность, которая меня теперь погубила»{4}.
Трубецкой в своих показаниях был неискренен. Сваливая вину на Пестеля, делая его главным виновником произошедшего, диктатор пытался спасти себя, скрыть от следствия собственные революционные приготовления. Князь желал также отвести подозрения от своего близкого друга, помогавшего ему готовить военную революцию, — Сергея Муравьева-Апостола.
Естественно, что и эта концепция не устроила следствие. Трубецкому не поверили. Но к личности Пестеля, который был арестован на юге за день до восстания на Сенатской площади и привезен в Петербург 3 января 1826 года, интерес следователей был наибольшим.
Следственным действиям в отношении руководителя Южного общества предшествовала его беседа с императором с глазу на глаз. Император оставил о ней короткую мемуарную запись: «Пестель был злодей во всей силе слова, без малейшей тени раскаяния, с зверским выражением и самой дерзкой смелости в запирательстве; я полагаю, что редко найдется подобный изверг»{5}. Иными сведениями об этой встрече историки не располагают.
Но очевидно, что между императором и «извергом» было достигнуто некое соглашение, о смысле которого можно судить по последующим показаниям Пестеля. Уже 4 января он предложил следствию контуры схемы развития тайных организаций — той самой схемы, которой историки пользуются до сих пор.
Согласно Пестелю, тайное общество возникло в 1816 году; потом, «в 1817 и 1818 году, во время пребывания двора в Москве, общество сие приняло новое устройство»; а «в 1820 или 21 году оное общество по несогласию членов разошлось». Однако сам Пестель и его сторонники с роспуском не согласились: «Я был тогда в Тульчине, и, получа сие известие со многими членами, положили, что московское общество имело, конечно, право переобразования, но не уничтожения общества, и потому решились оное продолжать в том же значении. Тогда же общество Южное взяло свое начало и сошлось сей час с петербургским»{6}.
Показания Пестеля содержат сведения о внутреннем устройстве Южного общества, о его руководящих структурах: «Южная управа была предводима г. Юшневским и мною, а третьего избрали мы Никиту Муравьева, члена общества Северного, дабы с оным быть в прямом сообщении. Северной же думы члены были Никита Муравьев, Лунин, Н. Тургенев, а вскоре вместо онаго к[нязь] Оболенский, а вместо Лунина к[нязь] Трубецкой… Мой округ был в Тульчине, коему принадлежали… чиновники главнаго штаба. Другой же округ в сообщении с оным был в Василькове, под распоряжением Сергея Муравьева и Бестужева-Рюмина»{7}.
Кроме того, Пестель рассказал о других тайных обществах, существовавших в России, в частности о Польском патриотическом обществе («С польским обществом, коего Директория была в Дрездене, в сношении были мы чрез Бестужева-Рюмина и Сергея Муравьева… В 1825 году я сам был в сношении с князем Яблоновским и Гродецким, коих видил в Киеве») и Обществе соединенных славян («Сказывал мне Бестужев-Рюмин, что он слышал о существовании тайного общества под названием Соединенные Славяне»). Он заявил и о том, что, возможно, тайное общество существует и на Кавказе, в корпусе генерала Алексея Ермолова: «С корпусом генерала Ермолова не было у нас никакого сношения прямого; но слышал я, что у них есть общество… Все сии подробности извлек к[нязь] Волконский от Якубовича, который, несколько выпив, был с ним откровенен»{8}.
Южный лидер отверг версию Трубецкого, что участниками заговора двигал прежде всего мотив противостояния его собственным честолюбивым планам: «Первоначальное намерение общества было освобождение крестьян, способ достижения сего — убедить дворянство сему содействовать, и от всего сословия нижайше об оном просить императора». Поздние общества хотели «введения в государство конституции»{9}. Достичь же целей предполагалось с помощью военной силы.
Пестель признал и цареубийство как «способ действий» участников тайных обществ. Он подробно рассказал о «московском заговоре»: «В 1817 году, когда царствующия фамилия была в Москве, часть общества, находящаяся в сей столице под управлением Александра Муравьева, решилась покуситься на жизнь государя. Жребий должен был назначить убийцу из сочленов, и оный пал на Якушкина. В то время дали знать членам в Петербурге, дабы получить их согласие, главнейшее от меня и Трубецкого. Мы решительно намерение сие отвергли, и дабы исполнение удержать, то Трубецкой поехал в Москву, где нашел их уже отставшими от сего замысла»{10}.
Естественно, что руководитель Южного общества, как и Трубецкой, не говорил следователям всей правды. Пестелю удалось на следствии скрыть собственную — вполне реальную — работу по подготовке в России военного переворота и свести всю деятельность заговорщиков к пустым разговорам о необходимости преобразований. Император же получил схему развития «злоумышленных тайных обществ», которая в ходе следствия корректировалась в мелких деталях, но в целом осталась неизменной. Нетрудно предположить, что именно в этом и заключалось соглашение, достигнутое Пестелем и Николаем I 3 января 1826 года.
Следует заметить, что любые попытки подследственных отступить от этой схемы, сказать еще что-то пресекались достаточно жестко. К примеру, Михаил Бестужев-Рюмин, пытавшийся рассказать императору «всё о положении вещей, об организации выступления, о разных мнениях общества, о средствах, которые оно имело в руках… о Польше, Малороссии, Курляндии, Финляндии»{11}, почти три месяца — половину февраля, март и апрель 1826 года — содержался в тюрьме в ручных цепях. Видимо, «многознание» Бестужева-Рюмина и желание поделиться этими знаниями с другими сыграло не последнюю роль и при вынесении ему смертного приговора.
Схема, предложенная Пестелем, нашла наиболее полное выражение в итоговом документе следствия — «Донесении Следственной комиссии»{12}, написанном по итогам следствия правительственным пропагандистом Дмитрием Блудовым.
«Донесение» много раз подвергалось критике советскими историками. С. Я. Гессен называл его «тенденциозным и лживым до последнего знака препинания» документом. В дека-бристоведении этот тезис активно поддерживался и развивался. Так, В. А. Федоров усматривал «лживость» «Донесения» в том, что его составитель «замолчал либо грубо извратил» «благородные цели декабристов»{13}. Однако нельзя не заметить: с фактологической точки зрения «Донесение» строго следует уголовным делам членов тайных обществ.
Для Блудова этот документ, предназначенный для публикации в открытой печати, — отнюдь не первый опыт публицистического оформления императорской идеологии. В ночь на 15 декабря именно Блудову (по рекомендации Н. М. Карамзина) император поручил написать первое правительственное сообщение о событиях на Сенатской площади.
Изучая это сообщение, А. Г. Готовцева пришла к выводу: уже в нем интуитивно нащупана некая пропагандистская схема, которая потом станет краеугольным камнем официальной концепции развития тайных обществ. По ее мнению, суть схемы Блудова такова: «…откровенно врать было невозможно, но и говорить всю правду тоже не следовало. Информацию нужно было давать, но преподносить ее следовало только в официальной трактовке, никаких иных толкований не допускающей. Истинные масштабы заговора, как и политические лозунги заговорщиков, следовало, по возможности, скрывать. Нужно было также проводить постоянную градацию участников, не забывая при этом выделять группу “заблудших”, которым обязательно следовало декларировать “прощение”. И, конечно же, венцом этой схемы становился постулат о “преданности” русских людей “законной монархии”. При этом незыблемым было и право Николая I на занятие престола»{14}.
Впоследствии Блудов по заданию царя написал еще ряд публицистических текстов, где эту схему успешно развил.
