Читаем Декабристы онлайн бесплатно

encoding and publishing house

(в порядке появления)

Никита Михайлович Муравьев.

Дмитрий Николаевич Блудов.

Сергей Петрович Трубецкой.

Иван Дмитриевич Якушкин.

Павел Иванович Пестель.

Кондратий Федорович Рылеев.

Николай Александрович Бестужев.

Александр Викторович Поджио.

Сергей Иванович Муравьев-Апостол.

Михаил Павлович Бестужев-Рюмин.

Аркадий Иванович Майборода.

Николай Павлович – император.

Михаил Павлович – великий князь.

Яков Иванович Ростовцев.

Александр Иванович Чернышев – генерал-адъютант.

Петр Григорьевич Каховский.

Александр Иванович Якубович.

Александр Михайлович Булатов.

Мария Федоровна – вдовствующая императрица, мать императора.

Екатерина Ивановна Трубецкая.

Александр Семенович Гангеблов.

Владимир Иванович Штейнгель.

Барон Адлерберг – флигель-адъютант.

Василий Васильевич Левашов – генерал-губернатор.

Павел Васильевич Голенищев-Кутузов.

Александр Христофорович Бенкендорф.

Мужичок.

Публика, офицеры, солдаты, кавалергарды, дамы, фрейлины.

1817 год. Петербург. Театр. Антракт. Гуляющая публика. Множество молодых людей в мундирах и фраках. Среди них – Никита Муравьев, Блудов, Трубецкой, Якушкин. В общем гуле голосов можно различить отдельные фразы.

Первый господин. Сказывают, давеча в клубе была большая игра.

Второй господин. Что-то не верится, большой игры уж давно не было.

Муравьев. Что ни говори, трагедия – не область Вольтера.

Первый офицер. Как мило! Какое одушевление!

Второй офицер. Мой друг, тебе приглянулись ножки, при чем тут одушевление…

Муравьев. Вольтер силен в иронии, для трагедии он слишком мудр.

Блудов. Твои слова, Никита Михалыч, вполне бы утешили Шаховского.

Муравьев. Об этом я не забочусь нимало.

Блудов. Впрочем, для этого старичка твой аргумент лишний: с него довольно и того, что от Вольтера пошли вольтерьянцы, а сам Вольтер – иноземец. Для наших патриотов лишь почвенность – залог благомыслия.

Чувствительный господин. Ах, Блудов, Крюковский хоть и не Вольтер, однако ж кто забудет «Пожарского»?! (Декламирует.) «Любви к отечеству сильна над сердцем власть».

Блудов. То были дни Прейсиш-Эйлау, господа! События вещали за поэта. Тому уж все же десять лет. Восемьсот семнадцатый на дворе.

Чувствительный господин (столь же взволнованно). «Родные! Но Москва не мать ли мне!» (Тянется за платком.)

Второй офицер. Увы, Яковлев уже не тот… Не тот.

Господин преклонных лет (проходя мимо). Сказывают, он всякий день пьян…

Трубецкой (вслед, с досадой). Пьян, пьян… Кто ныне не пьет, господа?

Якушкин. Да и когда ж на Руси не пили? Это единственная ее вольность, которую покуда не отняли.

Трубецкой. Справедливо, только прежде и пили-то по-другому. От избытка силы, от того, что кипела кровь. А ныне? От хандры да умственной изжоги. Блудов верно вспомнил о военной поре. То было время трагедий, вот и был у нас трагический актер. Что ему делать в дни балагана?

Блудов. «Любимец деспота сенатом слабым правит». Читали ль вы «К Лицинию», князь?

Трубецкой. Кто же не читал? Сколько лет ему, этому бесенку?

Муравьев. Когда он написал, не было и шестнадцати. «Свободой Рим возрос, а рабством погублен». Кругом твердят, что Саша Пушкин являет гениальность.

Трубецкой. А коли так, тем хуже для него. Что ждет этого мальчика? Гений в государстве, где царит посредственность. Где она стала знаком зрелости, благонамеренности, почти религией. Нет, здесь у поэта дорога одна – в шуты.

Блудов. Ах, друг мой, какой поэт не согласится стать шутом, лишь бы ему шутить дозволили! Так ведь не дозволят!

Якушкин (оглядевшись, с усмешкой). Скоро же тут опустело. Языки ваши всех распугали.

Блудов. Черт их возьми, этих надутых стариков. Вот уж кого терпеть нет мочи. Нас за руки держат, а сами лишь смердят.

Якушкин. Потише, Блудов. Остерегись.

Блудов. Полно, Якушкин. Озираться скучно. (На ходу.) Домой, князь? А водевиль?

Трубецкой. С меня довольно. Я еду к Никите.

Блудов (Муравьеву). Может статься, и я к тебе пожалую, коли в ложе не засну. Мы уж неделю не виделись – это почти разлука.

Якушкин. Прощайте, князь. (Муравьеву.) Я завтра у тебя.

Якушкин и Блудов уходят.

Трубецкой. Он говорит – озираться скучно. Да что ж остается? Мы бросили нашу юность под ядра. Мы прошли полсвета, спасая его от тирана, а что нашли, воротясь? Тиранство отечественное! (С силой.) Друг мой, для того ли я одолел кумира Европы, чтобы мною начальствовал скот, холоп, который и мизинца моего не стоит? Для того ли?!

Муравьев. Qui vivra – verra![1] Ты говорил о хандре да умственной изжоге. Это не так, все вновь пришло в движение, все волнуется, кипит… Куда ни придешь – в клуб, в театр, к друзьям, – всюду один политический разговор.

Трубецкой. Кто же в наш век не судит о политике? Как она сама стала расхожей девкой, так и разговор о ней стал расхожей монетой.

Появляется Пестель. Он слышит последнюю фразу.

Пестель. А из этого следует одно: болтовня опостылела. Должно действовать. Друзья мои, в наш век слова немного весят. Гаврила Романыч Державин утешался, что он истину царям с улыбкой говорил. Поверьте, они с еще большей улыбкой ему внимали.

Муравьев. Пестель, ты знаешь, во мне совсем мало осталось иллюзий. Ежели есть истина на свете, то лишь та, что власть самодержавная гибельна для правителей и для подданных. Нет больше зла, как произвол одного лица. Нет ничего ниже слепого повиновения, основанного на страхе.

Пестель (помедлив). Повиновение – и слепое – надобно и нам, Никита Михалыч. У тайных обществ свои права и своя власть.

Трубецкой. И вместе с тем сколь унизительна тайна для нашей цели. Что преступного мы вменяем в обязанность вновь вступающим? Подвизаться для пользы отечества? Порицать палки? Требовать открытых судов?

Пестель. Однако чтоб требовать открытых судов, мы должны таиться. Не следует забывать, в какой стране мы живем.

Трубецкой. Да, верно… Я волен обнажать свои пороки, но все лучшее, что есть во мне, должен скрывать… Я князь Трубецкой, но последний англичанин или француз свободней меня.

Муравьев. Что тут странного, друг мой? Триста лет мы ползали на брюхе перед ханом и до сей поры платим свой ясак трусостью и покорством.

Пестель. Согласен. И все же не от того ли господа европейцы свободны, что в один прекрасный день срубили головы своим королям?

Пауза.

Муравьев (негромко). Павел Иваныч, философы более образовали французскую душу, нежели гильотина. Восстания делаются не из ненависти, но из сострадания.

Пестель. Философы… Еще бы! Ты много заблуждаешься на их счет. Эти мудрецы, столь любезные тебе и князю Сергею, и привели почитателей своих к славной мысли, что без гильотины не обойтись! Иначе и гроша не стоила бы их философия! Нет, друзья, ежели мы не играем в заговор в промежутки меж пуншем и борделем, то стоит ли страшиться правды? Мы собрались для того, чтобы поднять руку на царя!

Громкая музыка. Начинается водевиль.

1820 год. Тульчин. У Пестеля. Никита Муравьев и Пестель в крепком объятии. Далекая музыка полкового оркестра.

Пестель. Ну, здравствуй. Право, я рад. Рад безмерно. Дай на тебя поглядеть. Все тот. Садись, брат.

Муравьев. И ты все тот, хоть и полковник уже. Вижу, неотвратимо быть тебе генералом.

Пестель. Ах, милый, у нас как споткнутся о пень, так сей час и дают ему генеральский чин. Тут не заслуги важны, а услуги. Я же по этой части не мастер. Впрочем, ты ныне господин в отставке, человек партикулярный, служба мало тебя занимает. (Наливает вино.) Твое здоровье!

Муравьев. Будь счастлив! (Пьет.) Как музыка славно играет.

Пестель. Полковник ныне дает бал. Господа офицеры – все до единого – отправились плясать, благо со всей округи навезли перезревших барышень. Оно и лучше – никто мешать не станет. Как это ограбили тебя? Объясни толком.

Муравьев. Вообрази, двинули мы со станции Сеньковой – первой после Великих Лук, – и все вроде бы было, как должно. Однако же в Серутах мой Андрей показывает мне, что чемодан уменьшился вдвое. Стали смотреть – шлафрок исчез, подушка да разные безделицы. Грабитель наш дорылся до книг и, увидя их, остановился, полагая, что и снизу все книги. Как видишь, просвещение здесь еще не распространилось.

Пестель. Не чаю, чтоб на Руси воровать перестали, однако доживем ли мы, чтоб книги начали красть?

Муравьев. Бог с ними! Мне моя библиотека дороже золота.

Пестель. То-то и оно. Ах, витии столичные! Ах, профессоры! Вам бы все почитывать и пописывать. Что поделывает рассудительный князь Сергей? Шипов благоразумный? Долгоруков благоразумнейший?

Муравьев. Не скажу о двух последних, но к Трубецкому ты несправедлив, Павел Иванович! Храбрость его известна.

Пестель. Ох, брат, одно дело – стоять под ядрами, и другое – восстать на своего государя. Бунт верноподданных – куда как весело! Господин Тургенев гордо требует президента, а поди ж ты, тут же шлет царю прожекты.

Муравьев. О состоянии крепостных он писал еще в прошлом годе. Записка его оставлена без ответа.

Пестель. Да кому же он пишет?! И что пишет?! Пускать слюни о том, сколь много было в сердце императора Павла справедливости – занятие для старой бабы, а не для мужа! Справедливость – у взбесившегося деспота! Недурно! И кого он думает этим тронуть? Отцеубийцу! Александра, который прыгал от радости, когда его папеньку придушили шарфом, да еще пристукнули табакеркой по голове. Нечего сказать, хороша крестьянам защита! Дивно проводите время, господа!

Муравьев. Ты должен понять, Пестель, без согласия действовать невозможно.

Пестель. А согласия не будет. Я это понял, когда мы с тобой остались одни против всех.

Муравьев. Должно создать единый закон, который свяжет разрозненные взгляды. Нам нужна конституция, и я ее напишу.

Пестель. И какой же образ правления ты в ней утвердишь? Монархический?

Муравьев. Пестель, республиканская идея в России не созрела. Добиваться ее – значит всех распугать.

Пестель. Где монарх, там произвол.

Муравьев. Оглянись на Англию.

Пестель. Английская монархия у нас невозможна, ты это знаешь. Ты и пальцем шевельнуть не поспеешь, как конституционный король превратится здесь в самодержца.

Муравьев. Я республиканец не меньший, чем ты, Павел Иванович, но действовать должно, сообразуясь с тем, что есть. Ты погубишь Общество.

Пестель. Оно само себя погубило. Общество мертво, и прежде всего – коренная управа. Общество скончалось от словоблудия, от сомнения, от трусости душевной и физической. Оно хватало за руки любого, кто хотел действовать. Довольно… Восемьсот двадцатый на исходе. По счастью, Тульчинская управа жива.

Муравьев. И что же с того?

Пестель. Очень много, поверь мне. Январское пронунциаменто Риеги указывает нам путь. С тремястами молодцов он прошел Испанию и восстановил конституцию.

Муравьев (с легкой усмешкой). Пестель, Пестель, не ты ли неизменно твердил: не мерьте Россию Европою. Твои молодцы застрянут в дороге, не дождутся провианта, а ружья пропьют.

Пестель. Как знать, отечественные порядки могут быть гибельны и для правительства. (После короткой паузы.) Верно ли, что ты вновь вступишь на службу?

Муравьев. Я колеблюсь.

Пестель. Надобно вступить. В армии вся наша сила и надежда. Твое место – в ней. А законы… законы можно творить и в мундире.

Пауза.

Муравьев (с твердостью). Пестель, конституция – мой долг первостепенный. Общество должно знать, к чему идет, чего хочет. Кто не верует в Провидение, по крайности должен веровать в Истину.

Пестель. Что ж, я и сам намерен дознаться, в чем она, наша (как бы найдя название) «Русская правда». Пусть лишь она будет одинакой и для меня и для тебя! Будем друзьями, и да поможет нам бог.

Обнимаются.

Издалека доносится полковая музыка. Свет гаснет.

1824 год. Осень. Петербург. Бравурный военный марш. Быстро входит Рылеев. Навстречу ему – Бестужев.

Бестужев. Что с тобой, Рылеев?

Рылеев. Здравствуй, Бестужев.

Бестужев. Ты бледен – смотр тебя утомил. Я вспомнил нынче, как шли войска из Европы. От тех дней нам остались одни парады.

Рылеев. Послушай, сейчас я пережил миг истинно ужасный. Я стоял в толпе, глядел на солдат и под мерный их шаг задумался о своем. Вдруг – общее движение, возгласы, шум. Я поднял глаза и прямо перед собой увидел императора. Верно, в глазах моих что-то было – он задержал на мне взор свой. С полминуты мы неотрывно смотрели друг в друга.

Бестужев. Право, тебе почудилось. Полно…

Рылеев. Я клянусь тебе, все это было так. Бог мой, неужто ж есть непостижимая сила, и он почувствовал, кто перед ним? Иначе зачем бы ему так смотреть?

Бестужев. Ты впечатлителен, как все поэты. Руки твои дрожат.

Рылеев. Ты не решил ли, что я устрашился? Бестужев, твердости мне достанет. Кто посягает на чужую голову, тот о собственной думать не смеет. Да и есть ли нравственное право отнять чью-то жизнь, не отдавши своей? (С горечью.) Брат, с кровью далась мне мысль о крови. Я хотел изменить нравы правосудием и, сказывают, был судьей справедливым. Чего я добился? Вокруг все то же! Я хотел пробудить сограждан стихотворством, и рифмы мои, казалось, им пришлись по душе. Чего я добился? Все то же вокруг! Вот почему я в Обществе.

Бестужев. Успокойся, друг. Мы все тебя любим. Кто еще так быстро приобрел общую дружбу и уважение…