Читаем Давай не будем уходить онлайн бесплатно

Машина заехала на кладбище и тут же, сразу за воротами, остановилась. Прежде чем выйти из нее, я сделала глубокий вдох и задержала дыхание. Словно боялась, что, как только я потяну за блестящую хромированную ручку, тотчас же хлынет вода, заполняя каждый уголок салона, и я захлебнусь. От страха я зажмурилась и открыла дверь. Ничего не произошло. И это было самым мучительным. Она умерла, ее больше нет, но вокруг ничего не случилось. Ни всемирного потопа, ни землетрясения, ни какого-нибудь крохотного апокалипсиса. Жизнь продолжалась.

Я шла, и снег под ногами хрустел, словно ковер из маленьких иссушенных косточек. Вокруг не было ни души – ну если верить, что после смерти души покидают наши тела, – и на несколько секунд я по-детски наивно, с трепетной надеждой подумала: что, если все это всего лишь чья-то глупая шутка? что, если она осталась жива и никаких похорон сегодня не будет?

Но спустя миг в самом конце тропинки я разглядела чернильное пятно из слившихся воедино человеческих фигур. Надежда рухнула. Она там, с ними. Я подходила все ближе и ближе и тут увидела, как над головами скопившихся людей взлетают рыжие кудри, беспокойно мечась туда-сюда, словно их хозяин кого-то искал в толпе. Он искал меня. И когда наши взгляды, наконец, встретились, он вмиг замер. Настала его очередь не дышать. Я подошла к нему совсем близко, и мы обнялись, ничего не говоря. Никто из нас не плакал. Какой в этом был смысл, если все уже кончено?

Все кончено, но она по-прежнему была мне нужна. Сильнее, чем когда-либо.

Я хорошо помню, что это был поезд. Две верхние полки в плацкарте – мама передает меня в руки отца. Мне было тогда два года.

Мое сознание включилось, как лампочка. Я просто проснулась, открыла глаза и впервые осмыслила свое существование. Было темно и душно. Гулкий ритмичный шум расходился вибрациями по телу. Меня передавали из одних рук в другие, а подо мной разверзлась черная пустота. Я заплакала.

«Тихо, тихо, – прошептал мужской голос, – спи, дочка».

«Дочка…» – Я покатала это маленькое словечко на языке, как сладкую бусину, и ощутила себя в безопасности.

Это было началом осознания самой себя.

И понеслось. Я росла, и все вокруг менялось с космической скоростью. Событий было столько, что я не все успевала их запоминать. Помню папу – он берет меня за большие пальцы рук, я встаю ножками на его ноги, карабкаюсь по нему, а затем делаю кувырок через голову, алле-гоп! Делать кувырки мне всегда весело, но каждый раз в конце нашей шумной игры я все равно ударяюсь о его коленку или локоть и плачу, и на мой плач прибегает рассерженная мама. Она отряхивает мои колени, вертит меня из стороны в сторону в поисках синяков и ушибов, но почему-то никогда меня не обнимет. Никогда. Так я почувствовала, кто мне нужен больше всего: тот, кто любит меня меньше всех.

Папу умиляло то, как я путаю правый ботинок с левым, как спотыкаюсь на каждом шагу, проливаю на себя суп, кладу пять ложек сахара в стакан с чаем, ем горбушку в постели, и все крошки потом остаются на простыне, царапая мне спину. То, как я хлопаю дверьми, как забываю помыть руки, как рву колготки, как плачу – навзрыд, громко, возмущенно, искренне, – все это нисколько не отталкивало его. Он был таким же, как и я: добрым, но нелепым и неуклюжим. А маму моя несуразность злила. Все это она исправила бы во мне безжалостно, если бы только могла. Вот почему я должна была стать другой. Ради нее. Так у меня появилась цель. Так стало ясно, для чего я живу.

Когда мама приходила с работы, когда забирала меня из детского сада, я всегда неслась к ней так, как несется навстречу маленький глупый щенок. Она и смотрела на меня, как на щенка, грязного, непослушного, чересчур любвеобильного: «в чем ты измазалась?», «что у тебя с волосами?», «что это за колготки на тебе?», «не кричи, говори тише», «помолчи, я устала», «что тебе от меня нужно?»

А я всего-то хотела ухватиться за ее красивую шею и так висеть – долго, бесконечно долго, пока она не отцепит меня от себя своими длинными пальцами. Но она выпрямлялась во весь свой стометровый рост, и я никак не могла дотянуться до ее шеи, чтобы повиснуть на ней.

«Нужно вырасти, – думала я, – однажды я вырасту, и когда она придет, то удивится. Я схвачу ее за шею и обниму так сильно, что она наконец поймет, как сильно я ее люблю».

Первыми вытянулись руки – стали длиннее, цепче. Я приходила к ней в кровать по утрам, когда она еще очень крепко спала, и ложилась рядом, переплетала свои холодные ноги с ее, всегда горячими, и обвивала ее тело вытянувшимися руками, словно пытаясь напомнить: это я, твоя дочь, я была в твоем теле, я росла в нем, и, если бы это от меня зависело, я бы даже не стала рождаться – так хорошо и безопасно мне было внутри. Она вздрагивала и еле сдерживала желание прогнать меня, по крайней мере поначалу. Но к шести годам на двери моей комнаты появился замок, и по утрам я послушно ждала, пока она выпустит меня. Я покорно шла вслед за ней на кухню, чтобы посмотреть на нее, когда она готовит завтрак, или ждала у дверей ванной, когда она, обмотав волосы полотенцем, выйдет оттуда, или наблюдала, как она красится, как расчесывает волосы, как выбирает одежду.

«Не стой над душой», – говорила она, раздражаясь от моего внимания.

«Представь, что я твоя тень, мама», – взывала я к ее снисхождению.

«Ты и есть моя маленькая назойливая тень», – отмахивалась она.

Я не обижалась, лишь липла к ней еще сильнее. Но однажды она ударила меня. Разозлилась и замахнулась. Этот миг – с момента, когда ее рука вдруг взлетела вверх, до обжигающей боли на моей щеке, – казалось, длился вечность. Всю эту вечность я смотрела на нее и думала, что это, наверное, какая-то шутка, какая-то новая наша с ней игра, ведь не может же она просто так ударить меня. Но она ударила. Еще пару секунд я не ощущала ничего, а потом щека запылала. Я испуганно схватилась за нее, словно думала, что в силах остановить это жжение, словно, если держаться за пылающее место, боль тут же прекратится, не пронзит мое тело и не застынет невысказанной обидой внутри меня. И тут я увидела, как мама смягчилась.

«Прости», – прошептала она и выбежала из комнаты.

Еще несколько секунд я пыталась осознать произошедшее, а потом боль все же просочилась в самый низ живота, опустилась там грузом, и я заплакала. Тихо, внутри себя, будто пытаясь растопить этот образовавшийся внутри камень. Но все было тщетно. Эти незримые слезы ничего не могли растопить, они лишь укрепляли зароненное в девственную почву зерно ненависти и давали ядовитому ростку пищу.

Больше она ни разу не просила у меня прощения. Ни тогда, когда хватала меня за руку и с силой швыряла в комнату, закрывая ее на замок. Ни тогда, когда била наотмашь по лицу за каждое слово, сказанное мною в непозволительном тоне. Ни тогда, когда я стояла на подоконнике поздней ночью и кричала ей в форточку: «Мама, не уходи!» А она уходила – невозмутимая, спокойная, потому что ей так хотелось, ей так было нужно, ей необходима была свобода от меня, а мне была необходима она.

Папа приходил ко мне и мягко, но настойчиво укладывал в постель, укрывал одеялом и гладил по руке, вечно обожженной маминой цепкой хваткой. И я делала вид, что засыпаю. Но стоило ему выйти из детской, как я начинала плакать – беззвучно, позволяя лишь части слез выходить из меня, остальные оставались внутри, разливаясь там целым океаном.

Я засыпала, и мне снилось, что она возвращается, садится на мою постель и гладит меня по голове: «Что ты, ну что ты, я же люблю тебя, глупенькая, маленькая. Дочка».

А утром я просыпалась с горьковатым привкусом во рту.

Она ушла в мой день рождения, первого августа. Проснувшись утром в день своего семнадцатилетия, я вышла на кухню и застала там отца – плачущего, раздавленного, одинокого. Такого, каким он был все эти годы, но только я этого не видела, ведь я грезила лишь мамой. Перед отцом на столе лежала записка – короткая и сухая. В ней она просила прощения так, словно, живя с нами, делала нам одолжение. Она сообщала, что оставляет нас, что долго заботилась обо мне и об отце, но у нее есть своя жизнь, и она не хочет жертвовать ею ради нас. «Я тоже человек», – писала мама, и в этом был какой-то вызов, некий эмоциональный импульс, и я даже на секунду восхитилась этим ее запалом. Рядом, как издевка, лежал подарок мне от нее, обернутый в праздничную упаковку – в ту самую, в которую я недавно оборачивала подарок для нее, на ее день рождения. Я не стала его открывать – не смогла, просто зачем-то отнесла в комнату и положила на верхнюю полку платяного шкафа. Я чувствовала себя опустошенной. Больше у меня не было цели. Мама ушла, и мне стало некого завоевывать. Моя первая любовь отныне навсегда останется безответной. Я провалила самый первый в жизни экзамен – на любовь ко мне моей матери. Что ждало меня дальше?

Весь день я провела в своей комнате в полной темноте и тишине, не включая ни телефона, ни света, ни музыки. Я просто лежала на кровати и смотрела в потолок. В моей голове кадр за кадром пролетала вся моя совсем недолгая жизнь. В какой-то момент я уснула, а проснулась, когда уже стемнело. Отец спал. Мне же подобало праздновать свой день рождения и свою обретенную от безответной любви свободу.

Я оделась, тихо закрыла за собой дверь и вышла на улицу. Я прошла два квартала и зашла в случайный бар в подвальном помещении. Я села в углу, боясь разоблачения своего несовершеннолетия, и, когда официантка подошла ко мне, постаралась изо всех сил произнести как можно спокойнее и ничем не выдать навязчивого страха:

– Принесите, пожалуйста, бокал красного ламбруско.

Любимое мамино игристое вино. Я должна была выпить за нее. Она семнадцать лет прожила с нелюбимой дочерью и наконец-то смогла себе в этом признаться. В какой-то степени даже героический поступок.

– А тебе есть восемнадцать? – спросила официантка.

Я замешкалась. Если я отвечу «да», она может попросить предъявить документы, которых у меня нет. Если я отвечу «нет», то мне не принесут алкоголь, а я пришла сюда за ним. Конечно, всегда можно заглянуть в домашний отцовский бар, но было в этом что-то детское, подростковое, а сегодня мне хотелось в полной мере почувствовать себя взрослой. Ведь сегодня я лишилась матери. Я смотрела на официантку. А та смотрела на меня. Так, словно мы играем в игру, кто дольше не отведет свой взгляд. Я ничего не хотела этим добиться, просто смотрела на нее и смиренно ждала, какое решение она примет. Я видела, как она хмурится, словно давно уже раскрыла мой маленький преступный замысел, но все еще не может решить, стоит ли ей вступать со мной в сговор.

– Девушка, пожалуйста, два бокала красного ламбруско, – вдруг произнес за моей спиной резкий, звучный женский голос, и не успела я обернуться, как моя спасительница оказалась рядом со мной на соседнем стуле.

– Эй, – повернулась ко мне незнакомка и улыбнулась, – давно ждешь? Прости, застряла в пробке в такси.

Официантка ухмыльнулась, развернулась и ушла к бару. Я, ошалев, молчала и рассматривала ту, которая вдруг решила прийти мне на помощь.

– Тина, – снова улыбнулась она.

Вернее, она даже не прекращала улыбаться. Я легко представила, как с этой улыбкой она водит автомобиль, или моет посуду, или даже занимается сексом. Универсальная улыбка. Нужно выучить ее.

– Угу.

Она цокнула языком:

– Эй, тебя где воспитывали? Как твое имя, крошка?

– Александра, – выдохнула я, – Саша. Меня зовут Саша.

Сейчас я жалею, что не помню во всех подробностях тот вечер. Мне хотелось бы помнить, какой запах шел от ее волос, какой высоты были ее каблуки, какие на ней были серьги, сколько стоило наше вино. Я хотела бы помнить каждую фразу, каждое слово, которое она тогда произнесла. Ведь этот вечер оказался самым важным в моей жизни. Самым, черт возьми, главным, ярким, решающим вечером. Я была ослеплена ею. Я не видела ничего, кроме ее губ. Не слышала ничего, кроме ее голоса и смеха. Все остальное представлялось таким незначительным.

До этого я никогда не влюблялась в женщин – чувство, которое переполняло меня на протяжении тех трех часов в шумном баре, не было похоже на мои влюбленности в мужчин. Это было нечто другое: я как будто влюблялась, не ощущая сексуального возбуждения, и мне это нравилось. Словно я встретила совершенного человека. Кого-то, кем сама захотела стать. В кого хотела перевоплотиться. Чью кожу натянула бы на себя. Дело было даже не в ее внешности. Хотя выглядела она так, словно ее специально слепили для того, чтобы все вокруг ощущали свою неполноценность: высокая, статная, на сильных длинных ногах, которые она не стеснялась откровенно демонстрировать. Ее прямая спина, острые плечи, тонкие руки, длинные пальцы – казалось, какой-то небесный портной использовал для этой фигуры наилучшие лекала. Но самым завораживающим в ней были волосы – копна рыжих кудрявых волос, доходивших до лопаток. Она встряхивала ими – и у меня каждый раз звенело в ушах.

Одного я не понимала: почему она битый час говорит со мной? Допустим, она выручила меня из жалости. Увидела девицу, такую брошенную, несчастную и упивающуюся жалостью к себе, поняла, что мне нужно сейчас выпить и излить душу, и снизошла. Мне было интересно, как долго она будет испытывать это сочувствие. Пока я не ощущала, что она остается со мной из-за снисхождения. Или мне хотелось так думать. Она говорила со мной так, словно приехала сюда ради меня, словно именно на встречу со мной она сегодня спешила, расчесывая пятерней кудри, и подводила глаза, и даже красила губы вишневой помадой тоже ради меня. Лучший подарок на мой сегодняшний день рождения – красивая рыжая Тина.

Обычно незнакомцы начинают разговор с общих тем: имя, возраст, где учишься, чем увлекаешься, что любишь, куда ходишь, смотрела ли новый фильм Тарантино, как тебе новый альбом Coldplay – правда, совершенно бестолковый?.. Но Тина, после того как я назвала свое имя, задала вопрос совершенно иного порядка:

– Скажи, Саша, – она сделала глоток из бокала и улыбнулась правым уголком губ, – скажи мне как на духу, как открываются либо на исповеди, либо перед случайными попутчиками, ты когда-нибудь хотела убить человека?

– Да, – ответила я честно.