Читаем Даун Хаус онлайн бесплатно

Примечание: 1. Даун – человек страдающий болезнью дауна, в просторечие - идиот.

2. Хаус – модное течение в танцевальной молодежной музыке конца двадцатого века.

Жизнь в Швейцарии исторически определялась двумя параметрами – горами и банками. Те и другие славились масштабами и постоянством. Только первые больше вторым, а вторые больше первым.

Так или иначе, но ранним июльским утром, на вьющейся по горному склону дороге появился рейсовый, международный автобус. Он прогудел мимо стерильного водопада, мимо небольшой фермы, с пасущимися на лужайке тучными коровами, мимо пустого придорожного кафе с экзотическим названием, означающим при переводе с немецкого «Козья верность», и на хорошей скорости въехал в туннель, вырубленный в скале

Но из туннеля автобус выезжать, отчего то не торопился, и со стороны вполне могло показаться, что с ним случилось, что-то трагическое, непоправимое. Однако вскоре все выяснилось:

Из темного провала раздались ритмичные отзвуки некой молодежной мелодии и вскоре за ними на солнце вышел князь Мышкин, двадцати пяти лет от роду и одетый по современному экстравагантно, при четырех серебряных серьгах в правом ухе, и с магнитофоном, который держал на плече. А уже следом за ним, с отчаянными гудками появился автобус.

Наконец звук клаксона прорвался сквозь музыку, Лев Николаевич обернулся и обнаружил транспортное средство.

– Идиот! Идиот! – взвизгнул по-немецки водитель вышеупомянутого. – Я мог тебя задавить! Ты мог погибнуть!

– Да, в этой проклятой жизни может случиться, что угодно, – согласился князь, прилепил к фаре жевательную резинку и вошел в салон.

– Это рейс Цюрих – Москва, – предупредил его водитель.

– Согласен, – кивнул Мышкин, протянул ему билет и объяснил: – Захотелось пройтись, послушать музыку, подумать.

Озадаченный водитель проверил билет но, убедившись что с билетом все в порядке, сунул его в карман, и раздраженно надавил на педаль газа.

От неожиданного толчка некоторые пассажиры повалились со своих мест и получили множественные ушибы.

Рядом со своим местом Мышкин обнаружил еще двух господ, причем у одного была загипсована нога, он свалился между рядов кресел и ругался по-русски, другой пассажир пытался его поднять. Князь помог.

Усадили, но пассажир с переломом ни как не унимался:

– Все бы им над русским человеком издеваться. Ездят, как на тракторе. Я только на свое место залез, еле ногу разместил, а немчура дернул, и я ногу еще сильней поломал… Ох, как устал и как болит нога! – он кивнул на магнитофон Мышкина: – Заела твоя музыка.

– Это не заело, – встрепенулся князь, – это хаус. В моем противоречивом прошлом – молодежная эстрада, – и показал на свою стереосистему.

– Удобная музыка, я видел, – согласился с ним третий пассажир, – один негр меня водил в подвал и показывал, как другой негр пальцем по пластинкам скреб, а интуристы, как кузнечики прыгали, и доподлинно мне известно, что их бабы без всяких там слов, дают совокупиться…

Тот, что со сломанной ногой протянул руку Мышкину:

– Парфён Рогожин, коммерсант.

– Очень приятно, – пожал его руку Мышкин и также намеревался представиться, но Рогожин тут же предложил: – Выпьем «стременную»?

– Мне водку пить нельзя, – отказался князь.

– Ну, не знаю, а вот мне просто необходимо, – сообщил коммерсант. – Иначе никак. Страдаю от любви, за эту любовь пострадал, и от гнева отцовского, как партизан, в горах скрывался, в Швейцарских. Две недели пил с мегрелами, казахами и двумя белорусами. А ни одного порядочного швейцарца так и не встретил… Черт меня дернул на лыжи встать… – и он постучал по гипсу, – …не трезв был… За Настасью Филипповну – зазнобу мою! – Он достал из бархатных шаровар цвета индиго плоскую серебряную флягу, сделал из нее объемный глоток, обтер фляжку о красную сатиновую, с вышивкой косоворотку и вполне удовлетворился

– Да-с, со швейцарцами дело плохо. Они здесь совсем скоро повымрут, у них происходит упадок рождаемости от сексуальных свобод – я еще в России в газете читал, – сказал третий, экипированный, как штатный сотрудник Внешэкономбанка в серый мятый пиджачок, со сбитым набок таким же мятым галстуком.

– А кто такая эта – Настасья Филипповна? – не выдержал князь, но вовремя опомнился и поспешил все-таки представиться. – Я князь Мышкин, сирота, программист по образованию и практически исцеленный от целого ряда нервных недугов, которыми очень страдал. Меня доктор Шнейдер – главный в Европе по мозгам – успешно реабилитировал.

– Ну? – заинтересовался Рогожин.

– Теперь отлично. Захотелось, наконец, на свою историческую родину съездить. Никогда в России не был. И моим родителям так и не удалось.

– В каком смысле – не удалось? – не понял Парфён.

– В прямом – дедушка с бабушкой еще в начале века в Швейцарию переехали, – ответил Мышкин. – Дедушка в институте безудержно химию преподавал. Мама с папой в Париже познакомились.

– А потом? – не унимался коммерсант.

– А потом все умерли, а я в клинику лег на восемь лет… Месяц назад возникло одно незначительное дело по родственной линии, и я решил Москву посетить, хотя денег не было. Но доктор Шнейдер, друг дедушки – золотой человек – и денег на дорогу дал, и на карманные расходы…

Доктор Шнейдер с окаменевши лицом. Позади него с хаусом из магнитофона отплясывает Мышкин в пижаме. Доктор открывает ящик стола, задвигает подальше опасную бритву «золинген» и берет деньги.

(Мышкин) – …Так что это за Настасья Филипповна?

За окнами автобуса, тем временем, пролетали западноевропейские ландшафты.

– О, брат! – мечтательно закатил глаза Рогожин, но вдруг спросил подозрительно: – Тебе-то самому зачем?

– Вы, Парфён Рогожин, можете совершенно не волноваться, я по части компьютеров интересуюсь. И потом, у меня от таблеток, никакого энтузиазма к женщинам.

– У меня почти то же самое, – обрадовался Парфён. – Когда я трезвый, то я их как будто и не замечаю… Зато когда выпью – энтузиазма заметно больше…. Но тут все иначе вышло – стою на светофоре на красном, трезвый, как стекло, а она дорожку переходит, ножками своими нежными с белой полосочки на белую переступает. Меня, будто громом поразило, век воли не видать, никогда такого не чувствовал. Полдня на этом светофоре и простоял. Думал обратно пойдет…

У перекрестка стоит «шестисотый мерседес» разрисованный в манере школы «палеха», как сувенирный поднос, а в нем сидит окаменевший Парфён, мимо с дикой скоростью мчатся машины и ритмично, как светомузыка, мигает светофор.

(Парфён) – …Такая, сытная мадам! Поворот в ней какой-то особенный. Сама под два метра ростом. Сиськи очень большие. А жопа такая, что я понял, что всю жизнь о такой мечтал.

– Точно, я слышал об этой Настасье Филипповне, она с ответственным секретарем совета Безопасности Тоцким сожительствует за большие деньги, – включился в беседу третий господин.

– Клевета!.. Я, дорогой, вам травмы сейчас нанесу… – рассердился Рогожин. – Потом я долго ее найти не мог. И вдруг случайно встречаю во французской булочной, что на Маяковке и, заметь, снова абсолютно тверезый. В булочной-то я с маклером встречался. Меня папа послал, очень папа просил один пароход выкупить. Так я маклера прогнал…

Рогожин неприлично прогоняет маклера.

(Парфён) – …и пароход не купил, а купил булочную…

Рогожин держит за горло булочника в белом колпаке и отсчитывает ему деньги.

(Парфён) –…и подарил булочную Настасье Филипповне, что бы она всю жизнь булочками свежими питалась…

Парфён стоит, припав на одно колено и указывая на булочную, за ним стоит толстый пекарь в белом колпаке и держит каравай.

(Парфён) – …Но к папе я после этого уже не поехал, потому что папа с братом меня всенепременно утопили бы в пруду…

На берегу пруда стоит престарелый папа с секцией батареи центрального отопления под мышкой и братом рядом. Брат держит в руках помповое ружье и кривую турецкую саблю. У обоих закрученные вверх кавалерийские усы и стрижки «под горшок».

(Парфён) – …Поехал сюда, за кордон. А папа узнал все от маклера и моего брата Сереги и поехал к Настасье Филипповне…

За столом сидит Рогожин-старший, на столе лежит секция батареи парового отопления. За спиной у отца стоит брат Серега с кривой саблей в одной руке и утюгом в другой. Перед ними в другом углу комнаты гордо стоит Настасья Филипповна.

(Парфён) – …и папаша говорит: «Что голубка: под ледок булькнем или булочную возвернем?»

Та захохотала и все бумаги подписала…

Настасья Филипповна:

– Ха!.. – комкает листки бумаги и кидает перед Рогожиными на стол.

Сергей Рогожин честно и старательно начинает разглаживать документы утюгом. Настасья Филипповна говорит:

– Теперь я понимаю, чем эти булочки для Парфёна зловонили. Теперь мне этот подарок того дороже во сто крат…

(Парфён) – …А папа неделю назад преставился, говорят от удара…

Окровавленная голова папы откидывается назад. Из чьей-то волосатой руки выпадает окровавленная бейсбольная бита.

(Парфён) – …Так я стал миллионщик. Папка был та еще сволочь, а на нечаянные капиталы я своей ненаглядной Настасье Филипповне куплю чисто три казино и баню. Возвращаюсь, мягко говоря, на Родину…

Договорить он не успел, потому что с заднего сиденья поднялась пышных форм сестра милосердия со связкой клистиров в руках. У нее из-за плеча выглянули две хмурые физиономии в штатском с никелированными «утками» в руках. Сестра отчетливо произнесла буквально следующее:

– Уважаемые господа пассажиры! Мы приветствуем вас на борту ультрасовременного автобуса «Белль – Женева – Берлин – Москва» и спешим напомнить, что по ходу следования вас ожидает процедура таможенного досмотра. Похищены бриллианты представляющие историческую ценность. И властям стало известно, что перевозятся они похитителями в их преступных кишечниках. Поэтому все пассажиры будут подвергнуты обязательному клистированию.

– Ну, это просто черт знает что! – возмутился Рогожин. – Надоело! Я, в конце концов, русский, а это многое объясняет.

– Ничего, – попытался его успокоить Мышкин, – это не больно, а даже немного приятно. Мне у доктора Шнейдера часто кружку ставили.

– Да, да! – со знанием дела вмешалась в разговор сестра милосердия. – Очень сексуально! Вы знаете, что по всей Швейцарии идет поиск пропавших бриллиантов из короны самого Вильгельма Великого! Операция проходит под эгидой решения особой ассамблеи Евросоюза и обеспечивается силами Интерпола и Красного Креста.

Двое с горшками за ее спиной со значением кивнули.

Тут в коридоре произошло особенное событие: кто-то черный без штанов, пытался вылезти в окно, но сильные руки утащили его обратно на свое сидение. Зазвенели наручники, сверкнул голубой молнией электрошок, и шум утих.

– От, что значит немецкий порядок! – восхитился третий собеседник. – И ведь найдут свои бриллианты! Никогда такому в России не бывать. Ни за что бы в Россию не вернулся, если бы не дела.

– А какие у тебя могут быть дела, таракан? – хмуро поинтересовался Рогожин, снимая штаны.

– Квартирный вопрос в Мытищах решить надо с бывшей женой, – с готовностью ответил тот. – Но теперь, после нашей с вами Парфён Сергеевич, сказочной встречи, я намерен предложить себя к вам в помощники. При ваших миллионах и моем знании юриспруденции такое вполне позволительно и даже обязательно.

– А я лечился, лечился и вылечился, – тоскливо поделился Мышкин…

…попутно наблюдая, как за окном автобуса пролетает корова.

Мышкин, дальше смотреть не решился, задернул занавески и включил магнитофон.

Зазвучала музыка Хаус.

Его разбудил голос Рогожина:

– Князь-брателлово! Просыпайся. Приехали. Москва – матушка!

Князь открыл глаза и действительно увидел через окно автобуса фасад гостиницы «Катерина».

– Слушай помоги! – попросил его Парфён. – Я тебе заплачу. Мне тут одну вещицу надо до метро донести.

– Нет, платить не надо, – запротестовал Мышкин. – Я и так помогу.

– Широкий ты человек! – восхитился Рогожин и пошел к выходу.

На тротуаре его уже ждали – прямо перед автобусом стоял пожилой мужчина с плакатом, на котором было выведено черным маркером – «Рогожин». Позади мужчины стояла, прислоненная к стене гостиницы, металлическая дверь.

– Давай ее прямо сюда! К автобусу, – крикнул Парфён, указывая на дверь и сунув в руку встречающему несколько сотенных купюр. Пока из автобуса шумно выгружались интуристы, а князь отлеплял от фары автобуса жевачку, мужчина приволок дверь куда показал Парфён.

– Хватай, князь, сзади, там ручка приварена, – показал Рогожин Льву Николаевичу и толкнул безымянного знакомого по автобусу, – а ты, таракан, спереди хватай. Только вы дверь прямо надо мной несите.

Компаньоны подхватили дверь, Парфён оперся о костыли, и они двинулись по улице.