Читаем Дальний билет онлайн бесплатно

Все мои прежние книги — будь то повести о действиях партизанской бригады «Неуловимые» и ее разведчиках, или рассказы о патриотах-интернационалистах, сражавшихся вместе с нами против фашизма на полях второй мировой войны, или сборник «Совещание собирается экстренно…», посвященный послевоенным схваткам на «невидимом фронте», — все они частицы не только моей творческой жизни, но и моей биографии. Иначе говоря, берясь за перо, я каждый раз обновляю в памяти события, в которых участвовал непосредственно либо с которыми тем или иным способом был связан за время своей полувековой работы в органах государственной безопасности.

Герои новой повести тоже чекисты, выполняющие разведывательно-диверсионные задания на временно оккупированной гитлеровцами советской территории. В работе над повестью меня воодушевляла одна мысль: рассказать о тех, кто сражался во имя жизни и счастья Родины, во имя избавления от фашистского рабства народов Европы и других континентов. Их светлая и безграничная вера в торжество наших революционных идеалов, в победу над фашизмом и силами реакции — бесценное достояние, являющееся живительной силой, негасимым огнем для новых поколений. Непреходящее значение этого великого наследства возрастает в наши дни, когда воинствующие силы империализма серьезно угрожают миру, делают ставку на войну в отношениях с социалистическими странами.

Повествование ведется от имени Павла Сергеевича Лактионова. Это обобщающий образ чекиста. Не названы своими именами и другие герои книги. Но все они имеют своих прототипов. Каждый из моих товарищей, окажись в таких же чрезвычайно сложных ситуациях, действовал бы именно так, как действуют герои повести.

Десятки лет прошло с тех пор, когда совсем еще юный паренек Паша Лактионов получил свое первое предписание для прохождения службы в одной из частей войск ОГПУ. Это предписание и стало для него дальним билетом, своего рода путевкой в большую и трудную жизнь. Этот дальний билет и привел его в годы минувшей войны в один из эпицентров борьбы с гитлеровскими спецслужбами. Павел Сергеевич Лактионов и его товарищи показали образцы героизма и мужества, беззаветного служения социалистической Отчизне.

Органы государственной безопасности работали с предельной нагрузкой. В НКВД СССР было создано новое специальное управление, поскольку перед чекистами встали новые задачи. Эти задачи, кроме прочего, определялись необходимостью нейтрализовать деятельность разведывательных и контрразведывательных служб врага на временно оккупированной территории Советского Союза.

Была создана чекистская часть, откуда черпались кадры для оперативных групп. К октябрю она получила название Отдельной мотострелковой бригады особого назначения (ОМСБОН). Ядро в ней составляли опытные кадровые работники, подразделения комплектовались из добровольцев.

Подразделения бригады готовились к различным активным действиям во вражеском тылу, и поэтому надо было обучать личный состав умению действовать в условиях жесткого оккупационного режима.

Оказавшись, к примеру, в тылу наступающего противника, мы должны были умело организовать дальнейшую борьбу с ним, перейдя на положение подполья или партизанских групп. Учились тактике действий в различных условиях боевой обстановки, вести огонь из любых видов оружия, в том числе и из оружия, которое имеется на вооружении врага.

Занятия продолжались. Но учеба сочеталась с проведением боевых операций, борьбой со шпионами, провокаторами, дезертирами, а также с изнурительной работой на строительстве московской оборонной зоны.

Положение на фронте осложнялось с каждым днем. Линия обороны проходила в районе Клина, Истры, Серпухова… С ожесточенными боями наши войска продолжали отступать к Москве. Появилась насущнейшая необходимость оперативных действий на оставленных нашими армиями позициях.

Батальоны особого назначения помогали отходящим армейским частям взрывать мосты, разрушать и минировать дороги — затруднять продвижение врага к Москве.

Во второй половине ноября наши войска вынуждены были оставить подмосковный город Клин. Не считаясь с потерями, враг рвался к столице. Его отборные танковые соединения, на которые он возлагал большие надежды, все еще были сильны и мобильны. На клинском направлении создалась исключительно неблагоприятная обстановка.

Приказ о срочном броске в район Солнечногорска я получил в сумерках. Через несколько минут батальон на машинах уже следовал к месту выполнения задания.

Мы с комиссаром Вознесенским занялись последними уточнениями задачи на карте. В заданном квадрате проходила дорога. Слева от нее была лощина. К ней подступал овраг. Дорогу и лощину мы наметили для минирования, расчет простой: немцы, огибая овраг, непременно попадали на заминированные лощину и дорогу. А справа от дороги на окраине населенного пункта стоял большой амбар с кирпичным фундаментом, удобный для прикрытия наших действий с фланга.

О прикрытии мы думали не напрасно — слишком мало шансов было закончить работу без столкновения с противником.

Комиссар Вознесенский вызвался с двумя бойцами занять позицию в подвале амбара.

Я знал о Вознесенском только то, что он — экономист по образованию, в предвоенные годы работал в советском посольстве за рубежом, был там секретарем парторганизации. В наш батальон пришел добровольцем.

В операциях он уже несколько раз проявил себя бесстрашным и хладнокровным командиром, которому бойцы доверяли безгранично.

Среднего роста, худощавый, он казался моим ровесником, хотя ему было уже за сорок. Я часто ловил себя на интуитивной симпатии к Вознесенскому — есть такие люди, которым хочется верить с первого взгляда.

— Хорошо, — согласился я. — Займите позицию в амбаре.

После отдыха мы немного сбавили скорость, но уже через полчаса были почти у места. Как только вдали показался амбар, я кивнул комиссару. Вознесенский с двумя бойцами сразу же направились к амбару.

Лощина, к которой мы подошли, имела довольно мягкий наст, что значительно облегчало работу минеров.

К сожалению, все хорошо никогда не бывает. Оказалось, что овраг слева лишь метров сто идет параллельно фронту, а затем резко сворачивает у леса и далее тянется перпендикулярно прежнему направлению. Иначе говоря, на левом фланге можно было ожидать внезапного появления противника, а этот фланг у нас не был прикрыт.

Бойцы работали четко и быстро, и наконец разбитая на квадраты лощина была заминирована. Можно было давать команду к отходу, когда мы услышали выстрелы со стороны амбара. Утренний воздух обманчив, и, может быть, стреляли где-то дальше, например в расположении соседнего батальона, который занимался той же работой, что и мы.

Надо было выяснить обстановку, но тут мы увидели, как слева из-за оврага появляются немецкие бронемашины с пехотой. Они стали разворачиваться вдоль оврага в направлении высоты с амбаром. Они еще не достигли лощины и могли прорваться к амбару, минуя минное поле.

Был вариант встретить машины врага возле дороги — губительный для нас вариант, так как противник численностью превосходил нас в несколько раз. Пропустить же врага к высоте с амбаром означало пожертвовать группой Вознесенского.

Есть такое понятие — импульс воли. В нем умещается и единственно правильная мысль, и весь твой сконцентрированный в одном мгновении опыт, и вся ответственность за принимаемое решение. Импульс воли толкал меня завязать бой прямо с минного поля. Вокруг нас таились установленные нами мины, но ведь мы-то были на «ты» с ними — конечно, при известном хладнокровии и четкости наших действий. А для врага лощина должна была стать ловушкой. Если бы я усомнился хоть на мгновение, наверное, единственно правильное решение не было бы принято. Но в том-то и смысл импульса воли, что он помогает отмести излишние сомнения, руководствоваться главным.

Не имея времени развернуть бойцов в цепь, я скомандовал:

— По бронемашинам — огонь!

Автоматные очереди не принесли особого вреда противнику, и он, уверенный в своей мощи, тут же развернулся и двинулся на нас. Очереди трассирующих пуль прижали бойцов к земле.

Одна из машин продолжала двигаться к амбару, а остальные устремились к лощине. Отходя, мы продолжали вести огонь, заманивая врага на минное поле.

Лабиринт мин был знаком нам. Однако отступление под трассирующими пулями в предрассветной полутьме — не прогулка. И все же нам удалось не только обойтись без потерь, но и заманить вражеские бронемашины на минное поле. Они взлетали одна за другой. Пламя пожара охватило всю лощину. Враг потерял возможность не только маневрировать, но и не мог вывести уцелевшие машины с минного поля.

Я вспомнил, что одна из машин ушла к амбару, и оттуда сейчас слышался дробный голос автоматных очередей. Судя по стрельбе, бой у амбара шел отчаянный. Надо было, не мешкая, помочь Вознесенскому.

Местность была пересечена, рассвет только что наступил, пожар в лощине наверняка деморализовал врага — все это и помогло нам появиться в тылу у атаковавших амбар неожиданно.

В течение нескольких минут нам удалось уложить около двух десятков гитлеровцев, а одного взять в плен.

Однако тут произошло неожиданное. Как только мы попытались подойти к амбару, оттуда донеслись выстрелы, и двое бойцов были ранены.

Где Вознесенский? Кто ведет огонь из амбара?

Укрывшись за земляной насыпью, я приказал доставить пленного. Тот долго не мог говорить и только закрывал лицо руками. Наконец он объяснил, что в амбар со стороны овина прорвались немецкий обер-лейтенант и два солдата, и теперь с одной стороны амбарного подвала были наши, с другой — немцы.

Мы были в нескольких десятках метров от амбара.

— Вознесенский! — крикнул я, надеясь, что комиссар меня услышит. — Николай Николаевич!

Ответа не было.

— Вознесенский! — громче повторил я.

Неожиданно из амбара донесся ломаный русский голос:

— Я плохо слышал. Как звать Вознесенский?

— Кто говорит? — крикнул я, недоумевая.

— Как звать Вознесенский? — снова спросили из амбара.

Я решил ответить:

— Николай Николаевич.

— Где Николай Николаевич, — тщательно выговаривая слова, спросили из амбара, — арбайтен… работал… до войны?

— Зачем вам это? — Я раздумывал и хотел выиграть время.

— Он работал… Австрия… Вена… Посольство Советский Союз?

Информированность собеседника была совсем уж поразительной.

— Кто вы? — крикнул я.

— Работал? — настаивали из амбара.

«Черт с ним! — подумал я. — Никуда он не уйдет с этими сведениями. Забросаем ту половину амбара гранатами и навсегда отшибем у него память».

— Да! — крикнул я.

Несколько секунд была тишина, а после нее раздались две короткие очереди, и снова стихло.

«Нет, — уговаривал я себя, — это он не с Вознесенским расправился. Он до Вознесенского не добрался. Иначе бы им не нужно было атаковать амбар».

— Эй! — крикнул я. — Что там у вас?

— Мне надо помогать! — глухо ответили из подвала.

«Не ловушка ли это?» — подумал я.

— Надо помогать! — повторили громче. — Николай Николаевич, — снова донеслось из амбара, — очень ранен.

Я высунулся из-за укрытия и увидел, что из того окна, которое было занято Вознесенским, выглядывает молодой красивый человек в форме немецкого обер-лейтенанта.

— Почему стреляли? — спросил я.

— Я таким образом давал знать о себе, — спокойно ответил обер-лейтенант. — Нужно было помочь мне.

Мы побежали к амбару, из подвала которого немец вытаскивал тяжело раненного Вознесенского. В одной половине подвала лежали погибшие при штурме амбара наши бойцы, в другой — убитые немцы.

Вознесенский открыл глаза, и я склонился над ним.

— Это Карл Фрейнд, — сказал комиссар, потом он с трудом перевел взгляд на обер-лейтенанта, чему-то удивился, тут же поморщился от боли и, теряя сознание, повторил: — Это Карл Фрейнд.

Ожесточенные бои на ближайших подступах к Москве продолжались. На защиту Родины встали и регулярная армия, и народные ополченцы, и чекистские подразделения.

Поэтому меня крайне удивил приказ, по которому наш батальон отзывался с передовых позиций на московские квартиры. Особенно странной казалась та часть приказа, где от нас требовали заняться строевой подготовкой.

— Война не парад… — пожимали плечами бойцы. Хотя приказы начальства не обсуждают, в душе я все же соглашался с бойцами.

Мы даже и подозревать не могли, что в приказе речь шла действительно о параде. Скажи нам кто угодно, что готовимся пройти церемониальным маршем по Красной площади 7 Ноября, не поверили бы! Это представлялось нам абсолютно невозможным в ситуации осени сорок первого года.

Но чей-то великий ум заглядывал вперед дальше нас.

Ноябрь начался морозом и снегом. Белой крупой било в лицо, ветер холодил стволы винтовок. Индевели провозимые по улицам дирижабли ПВО. Дубели асфальт и земля, мороз прихватывал окна. Стали заметнее приклеенные на них полоски бумаги. Сопротивлялась холоду река, но у берегов лед уже сковал ее.

Угроза Москве надвигалась быстрее, чем зимние холода.

А мы маршируем по ночной столице, вбиваем резиновые каблуки в каменную землю. Усиленно занимаемся строевой подготовкой в то время, когда на фронте дорог каждый человек.

И наконец приходит приказ: 7 Ноября, в день 24-й годовщины революции, мы выходим на передовую. Но выход будет необычным — он начнется на Красной площади парадом!

Небо дышало холодом. Сквозь серую мглу изморози башни Кремля проступали торжественно и гордо. От Москворецкого моста до Исторического музея протянулись воинские колонны.

В этот день два раза наступала такая тишина, которую я никогда больше не слышал в своей жизни, а может быть, сама Красная площадь не знала ее ни до этого дня, ни после.

Первый раз она установилась в те минуты, когда Аз ворот Спасской башни для принятия рапорта командующего парадом генерала П. А. Артемьева выехал на белом коне Семен Михайлович Буденный.

Второй раз она наступила, когда над Красной площадью зазвучали слова исторической речи Иосифа Виссарионовича Сталина.

Мне казалось тогда, что я не только пережил это прекрасное и полное, высшего мужества утро, но и оценил его огромное значение для всей нашей армии, для всего нашего народа. Прозвучавшая в речи И. В. Сталина уверенность партии и правительства в том, что враг неизбежно будет разгромлен, слилась с нашей личной уверенностью в победе и удесятерила наши силы.

Колонны парада уходили с Красной площади на фронт, где и наш батальон ждали истекающие кровью бойцы под Клином. Снова были короткие вылазки во вражеский тыл, снова шла невидимая война с маскирующимися фашиста сними агентами.

В условиях тяжелейших боев под Москвой само собой получалось, что важнейшей своей деятельностью мы считали боевую. Каждый отзыв наших товарищей с передовых позиций воспринимался с определенной долей досады. Однако приказ есть приказ, и вот руководители батальона приглашены к начальнику управления органов госбезопасности.

Чтобы не гадать, зачем нас вызывали, я пытался отвлечься анализом обстановки на фронте, принимался рассматривать Петра Захаровича Порадельникова, хотя с закрытыми глазами мог представить себе его невысокую суховатую фигуру, взгляд, манеру улыбаться и говорить.