Читаем Чужие в ночи онлайн бесплатно
Тебя еще нет дома. Как и следовало ожидать. Я же не предупредил. Просто сегодня вечером чувствую себя таким одиноким и выпотрошенным, что меньше всего на свете тянет домой — в мою промозглую, одинокую конуру.
Отпустил последнего клиента и позвонил тебе. Как в студенческие времена. Позвонил просто так — с мыслью малость посидеть и чуточку выпить. И слегка постебаться над собой, тобой и всем, что нас радует и заколдабливает в этом мире.
К телефону подошла она. Тебя, мол, нету еще. Будешь после восьми или чуть позже.
Солнце склонялось к половине восьмого. Я задымил, запер контору и пошел. Пошел пешком к тебе. По Вальдемаровской, через мост Брасы, мимо Лесного кладбища… Не раз я так гулял в молодости — бабьим летом, вечерами… Мильены миль, так сказать… Наслаждался слегка пожелтевшими листьями и сонным покоем рижского предместья. Вот уже несколько лет пытаюсь с пользой тратить драгоценное время, не предаваясь ностальгическим грезам, воздерживаясь от романтичеких влечений и пытаясь увильнуть от студенческой лени у стаканчика, но этот вечер и так списан из жизни, списан для тебя, и прогулка органично вписывается в вечернюю программу.
Не важно, который был час, когда я подошел к твоей калитке. Вошел и позвонил в дверь. Твой щен, подросший со времени моего последнего визита, не хотел меня признавать. Заливался руганью и лез в драку. Я пристыдил заблудшее животное, напомнив, как меня зовут и что я очень хороший: он заткнулся и разрешил почесать себя за ухом.
Открыла она. В переднике, тапках, с подвернутыми рукавами и растрепанной прической. Жена при исполнении служебных обязанностей. Будь я мужчиной, смутился бы: предупредить вроде бы полагалось. Но я же мужнин друг — существо бесполое.
— Привет!
— А, это ты! — на ее лице расцвела детская улыбка. — Заходи. Он будет с минуты на минуту.
— А, черт! Не успеем! — я не брезгнул привычной фразой из своих постоянных запасов для друзьих жен. — Ну, прими хоть это. — Очень кстати я прихватил на дорогу из вазы белую розочку, которую тут же вручил.
— Как мило! — она воспитанно понюхала цветок и продолжала игру. — Ты такой деловой, совсем времени на личную жизнь не хватает, да?
В ее голосе — крупица кокетства и значительная доля материнского всепрощения. Как у взрослого, который потакает ребячьим шалостям.
Я протопал в коридор и сбросил обувь.
— Слушай, тебе шлепанцы дать? — она спохватилась.
— Ну дай уж, коли не жалко. А то, боже упаси, прилипну к вашему паркету своими чистенькими холостяцкими носочками…
Она порылась в тумбочке и вытащила пару тапок.
— Садись и жди. Мне тут нужно еще стирку закончить, — и исчезла в дебрях санузла.
Я вошел в гостиную. Дочурка, как всегда пробубнив что-то в ответ на мое приветствие, юркнула на веранду. Младший детеныш ползал кругами по россыпям погремушек, пялил глаза, пускал слюни и время от времени радостно повизгивал. Растет, как бамбук.
— Ну и растун же он у тебя! — я охнул с непритворной завистью. В прошлый раз поросенок еще пищал в деревянной клетке.
Вот так вот сижу тут минут десять уже, корчу рожи, играю пальцами и забавляюсь с малышом, который строго следит за мной, но время от времени расплывается в блаженной улыбке. Сижу, грущу и жду. Душа горит!
Хлопает дверь. Должно быть, ты. Слышу, как твоя жена выходит из ванной.
— Ты чего так поздно?
— Да так. Задержавшись. А таперича пришедши. А у тебя, вижу, гость!
— Ага! — она дразняще парирует. — И мы тут без тебя не скучали!
Ты выглядываешь из-за косяка.
— Еще бы! Ну и рожа! С такой не соскучишься, — в голосе слышится удовлетворение. Ты явно рад поводу посидеть и потрепаться в будний вечер.
— Я тут мигом закончу и дам вам покушать, — она говорит и исчезает.
— Пойдем курнем малость, пока ужин зреет? — я встаю, приоткрываю дипломат и показываю горлышко. Вермут.
— Уломал, искуситель, — ты потираешь руки. — Постой! Емкости нужны — пойло разливать!
Ты извлекаешь из шкафа фужеры, я раскупориваю бутылку, разливаю, и мы выходим на крыльцо. Сидим и дымим.
— Ну, — говорю. — Кайся, лишенец!
— Не гневись, батюшка!
— Кайся, кайся! Знаю я вас, молодых…
Ты корчишь улыбочку, чуть потупив взор, и выдерживаешь артистическую паузу:
— Побойся бога! Я старый, больной человек. Одной ногой в могиле. Тут рехнуться можно — дела, командировки, иногда беру халтуры на дом. У жены — дом, сад, мальки-злодеи. Тоже заездилась. В воскресенье рванули как-то ненароком в деревню, а вобщем-то… — ты отмахиваешься.
— А ряшка-то лоснится, — я раздуваю щеки.
— У утопленников тоже. И синеет. Нет, конечно набегает кое-что. А долго ли так протянешь? Мы тут наметились на лето слегка смотаться на все четыре стороны. Так основательно — на месяц. Дом, детей, собаку эту страшную спихнем мамаше, и покатили… Вот, единственная радость осталась… — твой взгляд застывает на опустевшем бокале.
— Так что ж… — я хватаюсь за бутылку.
— Медлить нельзя!
Приняли.
— Хоро-о-ош, — ты встряхиваешься. — Докладывай, твоя очередь!
— Это что же, так-таки и докладывать?
— Ну что ты, впервые замужем? — ты стискиваешь зубы и сжимаешь кулаки. — Как жизнь половая?
Я поперхиваюсь. Ты хлопаешь мне по спине и хохочешь надрываясь. И ты давненько не сиживал так на крыльце, блаженно погрузившись в собственную тупость.
— Какая жизнь! Я уж и забыл, как женщины выглядят. Весь день на работе, по вечерам долбаю немецкий: тут светит в одну совместную контору юристом затесаться… По выходным — на участке. К зиме дом под крышу подвести должен. Пашу, как зверь. А что касается половой жизни, тут надо держать себя в руках, — я многозначительно развожу ладони.
Хихикаем до упаду. Семейные остроты. Хорошо нам в своей тарелке. В последнее время как-то приходится изо дня в день разговаривать с кем-то о чем-то. Будто речь — какое-то средство коммуникации. Вот и вызревает потребность приволочься к тебе и поговорить о нечём. Для души. И вспомнить, что дар речи — это игрушка.
Распахивается дверь:
— Господа! К столу!
Сидим, чавкаем, треплемся. Но не так, как на крыльце. Нас уже трое. Разговоры больше клонят к делам и быту. Ты взял пухлые папки с какими-то деловыми бумагами. Время от времени что-то спрашиваешь, и я с умным лицом консультирую. Хоть какой-нибудь толк от меня.
— И ты так запросто веришь всему, что он несет? — она, прищурившись, спрашивает тебя. Она сегодня в ударе. Кокетничает.
— Мм-м… Да-а, — ты мурлыкаешь про себя. Не понятно, дошел ли вообще до тебя ее вопрос.
Всем телом овладает теплый хмель и чарующая лень. Хорошо так посидеть не напрягаясь. Неохота думать о делах. Язык невольно настраивается на легкий флирт. Вот и твоя жена рядом. Не женщина, что ли?
— Послушай, рябчик! — я обращаюсь к ней. — Ну, на кой лад он тебе, это тупое, равнодушное животное?
Это о тебе. А ты и глазом не моргнул, весь в своих таблицах.
— Это точно! — она радостно поддакивает. — Что ни вечер, роется, как крот, в своих бумагах. По-моему, он вообще в жене не нуждается.
— Я ведь заранее предлагал: вышла бы за меня. — Это не ложь. Такой упрек, должно быть, любая от меня слыхала. — Я же неправдоподобно внимателен.
— А я что, спорю? — она тяжело вздыхает и поднимает глаза на тебя. — Но помнишь, он тогда не таким был. — Она весело пихает тебя в бок. — Эй! Правда же, не таким!
Ты замороченно смотришь на нас.
— Что? А-а! Не таким, разумеется. Где уж там! Молод был, бестолков, — ты поднимаешь стакан, привлекая и нас к делу этому, а потом снова погружаешься в бумаги… Понимаю. Хочешь быстрее разделаться с ними, чтоб потом, не дергаясь, расслабиться со мною. А ей-то тоже хочется. Ты весь день на людях, а у нее — сплошные дети, сад, варенья, огурчики…
— Скажу тебе по секрету, — это я опять к ней, — пусть работает! Нам-то что! Мы свое уже отработали. Выпьем же с миром!
— О чем речь! — она отвечает и косится на тебя. — Больно нужен!
Встаю и снимаю гитару со шкафа.
— Ну что, сбацать что-нибудь?
— Почему бы и нет? — она улыбается.
Это просто. Вино, усталость, душещипательная песенка. Знаю, что ей нравится. Чудесно. В ее глазах чуть набегают слезы, в уголках рта на миг задерживается мимолетная улыбка. Велико дело — растравить душу женщине. Еще бы! Похоже, я и сам расчувствовался.
Но не ты. Твое усердие навевает на меня тоску. Собственно, я так же вкалываю. Когда надо. Но сейчас мне хотелось бы от тебя чего-то другого.
И ей хотелось бы.
— Что дальше? Что барышня закажет?
— Не знаю, — она улыбается мне в глаза. — Что-нибудь милое.
Когда ты в последний раз пел именно ей? Наверное, давно. Как кто-либо другой.
— Мадам, — я качаю бровями и таращу глаза, чтобы стало ясно, что это уж сплошнейший бред. — Допиваем вермут и — в путь.
— Как — в путь?
— Просто. Нас ждет дорога. Ко мне домой. Разве не понятно… Начнем с песенок… А он нам ни к чему!
— Он? — она вздрагивает с отвращением и продолжает комедию. — Да ну его…
Тут резко изменяется ее тон и выражение лица. Она касается тебя и говорит:
— Понял? Ты нам не нужен!
— Во те новость! — брякаешь ты.
— Мы покидаем тебя! — сообщает она с вызовом и всем своим естеством ожидает запрета.
— Кидайте, милые мои, кидайте на здоровье, — ты бормочешь, как между прочим, собирая бумаги в кучу. Тут твой взгляд возвращается к нам: — Ну, чего задумались, про винцо забыли?
Ты решительно разливаешь. Бутылка подходит к концу.
— Кто же это забыл! — я хрюкаю. — Сейчас одолеем и тронемся. Ты всем наскучил досконально.
— Вот так! — она подхватывает и прижимается к тебе. — Я сегодня вечером в гости еду. Потому, что не нужна тебе.
В ее голосе недвусмысленно звучит «милый, я никуда не поеду, нужна ведь я тебе, правда?».
Сейчас нельзя позволить тебе наговорить лишнего.
— Слышь, хозяин! Спой-ка для души! — я протягиваю через стол гитару.
— Да пошел… — ты отмахиваешься. Петь — это уж самое крайнее, что тебе предлагать.
— Ну почему? Спой же! — она трясет твой локоть. Помочь бы ей, и через полминуты уломали бы тебя.
— Короче, не выпендривайся! — говорю. — Даешь что нибудь душераздирающее! Скажем, «ах вернисаж, мучитель наш!»
Я знаю, что она любит эту вещь. Ты свирепеешь. Явись, где угодно, везде от тебя требуют вернисаж да муки. Это все решает. Она сразу «да, да,» ты отнекивашься, и я начинаю осознанно и планомерно приближаться к цели. Похоже, до сих пор никто другой не принимает всерьез, что она поедет со мной. Но ты отказал ей в заветном желании. Сейчас она заупрямится.
— Тогда ты спой! — она обращается ко мне.
— Просьба гостьи — закон, — я, как-то невольно опередив события, ощутил вдруг приступ гостеприимства. Но про вернисаж все же петь не буду. Играть на том, что она почитает в тебе, — это уж слишком. Я сам знаю, что во мне ценится.
Пересев напротив, смотрю ей в глаза и пою страстный романс: «Ты чужая, ты жена чужая, и не быть тебе со мной». Это достаточно несерьезно, чтобы незаметно создать настроение. Настроить создание.
С вермутом покончено. Ты вытаскиваешь из шкафа чудом уцелевшее с прошлого года домашнее вино.
— Ну что ж, забулдыга! — хлопаю тебе по плечу. — Опрокинем это и… — я многозначительно гляжу на нее.
— И поехали! — она говорит тебе вызывающе, не так, как до сих пор.
— Не новость, — ты отмахиваешься. — Достали. Не остроумно.
В том-то и дело. Естественно — не остроумно. Неужели не видно, что это уже давно перевалило за шутку! А она? Понимает? Может быть, не хочет понять? Спешу на помощь. С того момента, когда ты окажешь первое сопротивление, считай — все пропало. Ты не должен его оказать. Давай, не пойми до самого конца! А тогда уже поздно будет отступиться.
— По правде говоря, и так ясно, что никуда ты не уедешь, — я задумчиво произношу то ли про себя, то ли обращаясь к ней, и устало провожу по струнам:
— Может быть, махнем в кабак?
Бессмыслица. Уж дальше некуда.
— Не тянет больше, — ты зеваешь. — Лениво.
— Ну, а если жена сегодня гулять собралась. Ты же не против?
— Боже упаси! Мне-то что! — ты довольно хмыкаешь. Это все ерничанье.
— Слыхала? Не пора ли собираться!
— И куда ж это мы собрамшись, зайчонок мой? — твой голос звучит слегка уныло. Чувствуется, что вся эта болтовня у тебя уже вот где сидит.
— А я о чем? — подначиваю я ее. — Он ни на секунду не поверил, что мы не шуты гороховые. Вот, оставайся — и он уже никогда в жизни тебя всерьез не примет!
— А я разве не серьезно? — она восклицает. Видно, женское терпение подходит к концу. И впрямь — сколько можно напрашиваться на желанный запрет! — Тебе спать пора, а мне — развлекаться. Так я пошла?
Последний вопрос уже не вопрос. Это ультиматум. Запрети же!
Пора вмешаться.
— Послушай, повелительница моя, о чем ты спрашиваешь: он же вообще не понял, что мы куда-то направляемся!
— Не веришь, значит? — она еще колеблется.
— э-э… — ты неопределенно размахиваешь рукой. Надоели тебе эти дурацкие игры. Не веришь — спору нет.
И она не верит. Это отражают ее смущенные глаза, неуверенно косясь на меня. И я отвергающе отмахиваюсь.
— И вправду, хватит. Никто не верит, и сама ты не хуже других соображаешь, что не для тебя все это. — Мой голос звучит разочарованно. — Не бывало у тебя склонности к этаким шуточкам, и не будет.
— Вот оно что! — она топнула ножкой. — Ты, значит, дурака валял? Приглашал меня, зная, что я не соглашусь?
— Я? — пытаюсь вместить в своем взгляде все доступное мне возмущение. — Полагаю, что я именно тот в этом узком кругу присутствующих, искренность которого в данный момент обсуждению не подлежит.
— Вот, значит, ты какой, — она встает. — А я — не в счет!
— Как только двинемся, так и поверю. Но, по правде говоря…
— Я! Пошла! Собираться! — последние слова, скорее, тебе адресованы. Глаза блестят и щеки горят от вина и решительности.
— Ну, иди… За руку держать, что ли? — это ты дурака свалял. Разбил девичьи мечты. Не оправдал ожиданий. Или… Кто знает. Похоже, и ее наконец увлекло маленькое приключение, еще полминуты назад отнесенное на счет моего остроумия. А ведь в любой жене таится женщина.
Она исчезает в ванной и пускает воду. Мы невольно переходим на шепот. Ты врубаешь магнитофон. Прячу лицо за маской целомудренного изумления, как бы почувствовав, что невинная шутка перерастает в быль, и выхожу из окопа. Пора наступать.
— Эй! Ты действительно веришь, что она может запросто взять и уехать?
— Поди разбери, — ты пожимаешь плечами. — Похоже на то…
— Я же просто загнал ее в тупик, вот и все. Она до последнего дожидалась твоего запрета.
— А я что, Цербер? Катитесь к черту и торчите хоть до утра!
— Ты хорошо подумал? Пойми же: одно твое слово, и она останется,
— Н-ну… Мне-то что… Но вот вы, — ты вдруг расплылся в улыбке, — вы же с тоски подохнете. Чем займетесь-то?
— Как — чем? — я еще понижаю голос, как заговорщик (она выходит из ванной и удаляется в спальню). — Что ночью делают… Вдвоем… Не знаешь, что ли?
— Откуда? — в твоих глазах отеческая укоризна.
— Скажи, ты имеешь что-нибудь против?
