Читаем Чёрт красивый онлайн бесплатно

Владимир Крылов автор из Петербурга. Его перу принадлежат поэтические сборники «Сам себе, на уме», «Хождение под мухой», «Я дерьмонтин влюблённым постелю» и другие. Так же им написан роман «Инфузория в туфельках», повести «Фломастер и Маргарита», «Возвращение Фон Макса Отто на родину, «Тысяча ночей, или в постели с бумбарашкой».

 Москва Астрель. Издательство литпром. 2018 год. АСТ.

Началась данная история ещё в эпоху грандиозного развитого социализма, проезжал как-то по грунтовой дороге мимо непролазных дремучих мест кортежем, из Москвы в Петербург Никита Сергеевич Хрущёв, и вот не выдержал и остановился на обочине чтобы справить естественную надобность. Вышел из бронированного автомобиля, присел под деревом ветвистым, а вокруг красота, вдохнул полной грудью воздуха свежего, и загадал желание: «Хочу мол, по щучьему велению, по моему хотению – чтобы здесь совхоз организовали!» … И название тут же – ещё не успев как следует оправиться, а уже придумал: не броское, довольно обычное для того времени, и кстати вполне даже подходящее – «С приветом октября!»

Слово- дело, так оно и случилось, пригнали с северных земель женщин-передовиц с уголовным прошлым, и на раз-два ферму соорудили, а к ней посёлок выстроили, ну и пошли дела кое как…

Много воды утекло с тех самых пор; совхоз который передовым потом значился – в последующие девяностые годы естественно развалили; дерево которое удобрил Никита Сергеевич – сгнило почти сразу; а с названием, придуманным казус приключился, ну никак не стыковалось слово «октября» с современной демократической экономикой.

Такое словосочетание многим тогда показалось – слишком вызывающим, а главное вредоносным; Казимир Селёдкин – бывший председатель, даже слово взял перед собравшимися жителями возле продуктового магазина:

— Товарищи!.. — начал было он, однако вовремя спохватился, сплюнул как говориться, — тьфу ты чёрт попутал…

И ошибку свою тут же исправил:

— Господа!.. Конечно-же господа!.. — начал он, оглядев собравшихся вокруг него кружком, задрипанных мужиков и их баб – тех самых строителей коммунизма, которым так и не дали его достроить… а ведь совсем немножко оставалось, казалось вот-вот, всего лишь чуток поднапрячься, и уже не за горами – обещанное светлое будущее, и на тебе, началась перестройка… всё опять переломали и заново строить начали… в общем не дождались они тогда обещанного им коммунизма, от каждого по возможности – каждому по потребности…

Ау брат… а сегодня снова всё те же, мужики да бабы не дождались – но теперь уже привоза из района хлебобулочных изделий.

— Господа!

Председатель Селёдкин быстренько пробежал взглядом по голодным глазам земляков, при этом и сам ощутил, как у него заурчало в пустом желудке…

— Господа!.. Да-да, именно господа!.. — подтвердил он в четвёртый раз, — не будет нам дальнейшего пути к процветанию, ежели название такое останется при нашей деревне и при нашем совхозе…

И тут же предложил переименовать поселение в имени «Херли и Дэвидсона». А потом объяснил; то что это означает он пока не в курсе, но то что это круто – это точно.

Правда предложение Селёдкина было тут же отклонено бабой Дусей – к мнению которой прислушивались все, и никто никогда не собирался с ней спорить; ибо переорать бабу Дусю было невозможно – потому и не спорили. А поэтому просто решили избавиться от вредоносного – октября, и оставили только – с приветом.

— Ну и достаточно, главное, что простенько… — согласился на следующий день всё тот же бывший председатель Казимир Селёдкин, во время выступления перед теми же голодными жителями, которые и на следующий день собрались возле того же магазина, и снова не дождались привоза хлебобулочных изделий; и поэтому смотрели на него ещё более злыми и голодными глазами.

Далее взял слово местный бизнесмен Трошкин – с программой выхода деревни из кризиса за девять с половиной дней. И в заключении речи своей добавил:

— А название «С приветом» вполне сносное, можно даже сказать – приветливое.

Именно Трошкин, прибывший в помощь местному населению из столицы, попытался тогда спасти народное добро и хозяйство. Кстати если насчёт добра – то это ему удалось спасти даже очень – всё что было доброго, срочно погрузили в грузовики и всё куда-то увезли. А вот на счёт спасения хозяйства оказалось гораздо сложнее; с трудом тогда Трошкин нашёл зажиточного покупателя и вроде как продал тому удачно; с чем и поздравил деревенских жителей по радио прикрученному на столбе; после чего благополучно съехал обратно в столицу – а кому продал конкретно, не сказал никому: но только с тех самых пор хозяйство это стало чужое, и главное, что никому не нужное.

И как-то само собой в совхозе том, который теперь уже заслуженно именовался «С приветом», всё с приветом тогда и сложилось. Те люди, которые обыкновенные без привета были, поразбежались по городам разным да весям; а те, которые как выяснилось с приветом оказались, те остались; ферму по кирпичикам растащили – а по полю словно сраной метлой пронесло, и вместо картошки проросла на пашне ковыль.

И всё-таки кое-что осталось – например библиотека имени Владимира Ильича Ленина – гордость села; да СЕЛЬПО имени самого Сельпа и Молота, да улица главная имени космонавта Алексея Юрьевича Гагарина[1], и шесть домиков с обеих сторон – и привет всем!

Кстати теперь пару слов про улицу с неверным названием – на которое наверно, и вы обратили внимание: это история случилась ещё за долго до перестройки; ну перепутал спьяну местный художник Федя Кирюхин имя Гагарина с отчеством – когда название улицы на табличке выводил краской, а уж потом лень было переделывать. И как его председатель Казимир Селёдкин тогда не уговаривал переписать табличку – ведь ни в какую не согласился – зараза.

Председатель его даже стращать пытался – что мол уволит с приличной должности если табличку не переделает; но ни в какую, крепкий духом оказался Кирюхин Фёдор.

— Да и увольняйте… — гордо ответил он председателю, — До лампочки!.. Да на этом самом месте – вертел я эту вашу самую табличку!

А на второй день остыл председатель, посмотрел ещё раз на криво прибитую на угол дома дощечку с названием «Улица космонавта Алексея Гагарина», и дал-таки ей добро:

— Да и хуй[2] с ней, с этой улицей! — произнёс он тогда, и махнул рукой – и словно вдоль по Питерской-Питерской – да пронёсся над землёй... в общем сам за бутылкой в сельпо отправился.

Ну да это пока ещё только прелюдия, а главная наша история уже начинается…

Зимним холодным утром, кажется в среду, примерно часов в десять утра по московскому времени, жительница деревеньки «С приветом» библиотекарь Елизавета Филипповна Кукушкина после традиционного для себя запоя в виду разнесчастной утерянной любви, наконец-таки собралась выйти на работу; тем самым и положила начало данной совершенно загадочной на то истории.

Хотя с перепоя наша дамочка пока ещё не до конца окрепла, и ножки её не твёрдо стояли, однако стремление заработать денежку, уже подгоняло труженицу к великим демократическим свершениям.

Вьюга почитай дней пять как насвистывала в печную трубу, а потому госпожа Кукушкина не зря прихватила с собой метёлку в дорогу; и вот уже сквозь сугробы напрямки, метлою по снегу махнула да в сугроб упала. Естественно вся в снегу перевалялась, однако на работу успела вовремя; потому что, во сколько не приди – всегда вовремя будет; так как никому и дела нет, до этой самой библиотеки, коли читатели давно вымерли, а те что выжили – читать разучились.

Ключ массивный в скважину замка сунула, три раза повернула, и вот уже дверь заскрипела; и вот уже на пороге стоит наша работница, выключателем щёлкает.

— Ух! Ух! — произносит она, натирая прихваченные морозом щёки и обдувая замороженные пальцы.

Первым делом Лизавета Филипповна выхватила из-за стола припрятанную от своего алкоголика мужа Степана Никаноровича начатую бутылку бренди, и разом махнула остаток. Здесь следует отметить что Степан Никанорович был её третьим мужем, и тоже оказался не тем, кого хотелось бы. Ибо оказался таким же забулдоном как и те первые двое; хотя надо признать, что в первое время; дня три – в рот не брал Степан Никанорович… Зато охотно брала она – первые три дня… а потом на четвёртый день он не удержался и взял-таки в рот… а она всё – как отрезало, перестала у него брать…

Чего-то я тут совсем запутался – кто и чего из них брал, и у кого, и главное зачем… Ну если в общих чертах – не повезло ей снова.

И как говориться – не повезёт так не повезёт; ведь Лизавета то любви искала, а не собутыльника – а тут как раз всё наоборот у неё снова получилось.

В общем, за время проживания с алкашами, тоже выпивать начала; по пьянке тех первых и выгнала – правда сначала морду обоим набила. И вот уж с третьим сошлась; думала, что на третий раз будет ей счастье, ведь русские как известно троицу любят: Ан, нет – всё опять повторилось сначала.

— Эх! — махнула она рукой.

Хотя после выпитого бренди ей явно за хорошело: и тогда притопнув ножкой двинулась Лизавета Филипповна в пляс: словно юла закрутилась дамочка вдоль по служебному помещению в обнимку с пустой с бутылкой.

Всё чётче становился шаг, всё размашистей становились движения; и вот уже вальсируя между книжными рядами, наша труженица по переменно начала шлёпать себе по заднице всё той же разгорячённой по ходу метёлкой – что со стороны явно напоминало толи «Танец с саблями», толи просто обыкновенную «Кадриль совхозную».

А когда отхлопалось да от прыгалось, данная тряска по полу замедлилась, да перескочила в последние «Два притопа – три прихлопа».

— Эх! — снова прокричала Лизавета Филипповна, и с этим окончательно притормозила; далее занялась-таки делом – требовалось растопить печь. Приготовленные заранее книги; полное собрание сочинений Льва Николаевича Толстого, быстро пошли в ход. Вырванные из «Войны и мира» страницы неспешно прикурила от спички, и вот уже печка-буржуйка в три затяжки выдохнув из себя клубок едкого дыма, да занялась ярким огоньком.

Надо признать, что Лизавета Филипповна давно уже использовала вместо дров литературу, в виду отсутствия первых; и уже немножко разгрузила полки, что на её взгляд – стало выглядеть гораздо лучше; почитай половину библиотеки уже спалила за этот год.

Когда печь разгорелась, то и правда чуток потеплело: Лизавета, придвинулась поближе к буржуйке, достала из-за пазухи самосад, раскатала бумажку, подпалила лучину, и вот уже с удовольствием прикурила сама.

— И так! — произнесла дамочка, потирая усиленно всё ещё прихваченные морозом ладошки.

Почему-то сегодня припомнилось ей, как в прошлом году заходил к ней в библиотеку почётный деревенский читатель Иван Тарасович Дудко, кстати в книге «Отзывов и предложений» по личной просьбе Лизаветы Филипповны отзыв лестный тогда оставил:

«Хочу бабу!» написал тогда Иван Тарасович в той самой книге.

После чего Лизавете Филипповне пришлось применить силу, чтобы Дудку эту от себя оторвать, да к чёртовой матери отправить, при помощи пинка прижимистого…

А ещё среди закадычных читателей значилась некая старушка Прасковья Тихоновна; почитай ежедневно забегала она в библиотеку, не ради книжек конечно, а ради – просто попиздеть. Кстати прошлый раз с бутылкой красненького на огонёк заглянула, да так и засиделась… Этот на первый взгляд божий одуванчик, сразу же после первой рюмашки превращался в сущую Бабу Ягу – по внешним признакам… и не было у неё остановки; Прасковья Тихоновна обычно пила до полной потери пульса, редкая старушка.

«Что бы ещё такого в топку подбросить?» — подумала Лизавета Филипповна.

И первую попавшую книгу с полки ближней она прихватила, смотрит, а это «Повести Белкина».

— Ага!.. — радостно воскликнула наша работница, —это как раз годится!

Смерила она данную книгу взглядом, и уж было собралась в огонь её махануть; да толи по привычке, а может просто случайно, пальчик об язычок намочила да страничку одну, и вторую в той книжке перевернула – а там литография, портрет Пушкина; сидит такой красавчик на скамье в парке, весь сам из себя – ножка на ножке, в руках тросточка, на голове цилиндр.

— Да!.. — восхищённо протянула Лизавета Филипповна, — вот бы мне такого мужичка симпатичного, хотя бы на один разок попробовать!..

Улыбнулась она сказанному, да мечтательно прижмурилась. А перед мысленным взором муж её Степан Никанорович возник, да пальчиком ей погрозил.

— Да пошёл-ка ты… — постаралась отогнать непрошенное видение Лизавета, и снова на Пушкина переключилась, — М-н-да! Этот совсем другое дело, и статен и подтянут, совсем не то что мой импотент Кукушкин … совсем, не то.

А сама всё ещё мечтать продолжает: «Вот было бы здорово, если бы сейчас сюда вошёл этот самый Александр Сергеевич, увидел бы меня, и ахнул!.. Сразу с порога на колени бросился, припал бы к ногам моим, руку бы протянул на встречу, и произнёс-бы, как когда-то – кому-то: «Я вас люблю, чего же боле…»

Лизавета закрыла глаза, и постаралась представить данную ситуацию.

— Ага! — продолжала она комментировать с радужно расплывающейся улыбкой до самых ушей, — Ага!.. И ещё было бы куда круче, если бы он сразу меня любить начал… Ага!.. Ага!..

— Но где же тут любить то возможно? — сама же и прервала своё вдохновение, задав этот каверзный вопрос тут же, самой себе.

— Да тут!.. Где же ещё, вот на этом библиотечном столе, например.

— Да он же шаткий, в раз развалится…

— Тогда на полу. — продолжала сама себе предлагать разные варианты.

— Да ты что! На полу то холодно…

— Да не робей ты дура, уж как ни будь то, да разобрались-бы наверняка. — укорила она сама себя, за чрезмерное сомнение.

И вот уже глаза свои ладонью прикрыла – дабы не упустить такое заманчивое представление, дабы не спугнуть видение то, дабы не нарушить концентрацию мысли – такую приятную, чтобы подольше она при ней задержалась.

______________

И вдруг слышит голос, словно откуда-то из далека:

— Я вас люблю!..

И сама же тому улыбается: Вот ведь – будто и в правду накликала – как в сказке…

— Эй женщина!.. Я вас люблю! — снова повторил голос.

«Бывает-же!.. — подумала тогда Лизавета, и ещё больше в улыбке своей расплывается. А сама глаза открыть не торопиться – понимает; что если откроет, то сразу надуманная иллюзия исчезнет; но голос тот и в третий раз повторился, и причём на этот раз громко так, и отчётливо, как будто и вправду кто-то здесь находился:

— Эгей, глухая что ли? Я вас люблю!..

«Что такое – не может быть!..» — на этот раз даже в сердце кольнуло, и мурашки по телу. Руку отняла да глаза открыла свои Лизавета Филипповна, и от неожиданности прямо на стремянку передвижную уселась.