Читаем Черный кот онлайн бесплатно

Я хочу записать самый странный и въ тоже время самый обыкновенный разсказъ, но не прошу, чтобы мнѣ вѣрили, и не думаю, что мнѣ повѣрятъ. Дѣйствительно, нужно быть сумасшедшимъ, чтобы ожидать этого при такихъ обстоятельствахъ, когда мои собственныя чувства отвергаютъ свои показанія. A я не сумасшедшій, и во всякомъ случаѣ мои слова — не бредъ. Но завтра я умру, и сегодня мнѣ хотѣлось бы освободить мою душу отъ тяжести. Я намѣренъ разсказать просто, кратко, и безъ всякихъ поясненій, цѣлый рядъ событій чисто личнаго семейнаго характера. Въ своихъ послѣдствіяхъ эти событія устрашили — замучили — погубили меня. Однако, я не буду пытаться истолковывать ихъ. Для меня они явились ничѣмъ инымъ, какъ Ужасомъ — для многихъ они покажутся не столько страшными, сколько причудливыми. Впослѣдствіи, быть можетъ, найдется какой нибудь умъ, который пожелаетъ низвести мой фантомъ до общаго мѣста — какой-нибудь умъ болѣе спокойный, болѣе логичный, и гораздо менѣе возбудимый, чѣмъ мой, и въ обстоятельствахъ, которыя я излагаю съ ужасомъ, онъ не увидитъ ничего, кромѣ ординарной послѣдовательлости самыхъ естественныхъ причинъ и слѣдствій.

Съ ранняго дѣтства я отличался кротостью и мягкостью характера. Нѣжность моего сердца была даже такъ велика, что я былъ посмѣшищемъ среди своихъ товарищей. Въ особенности я любилъ животныхъ, и родители мои награждали меня цѣлымъ множествомъ безсловесныхъ любимцевъ. Съ ними я проводилъ большую часть моего времени, и для меня было самымъ большимъ удовольствіемъ кормить и ласкать ихъ. Эта своеобразная черта росла, по мѣрѣ того какъ я самъ росъ, и въ зрѣломъ возрастѣ я нашелъ въ ней одинъ изъ главныхъ источниковъ наслажденія. Тѣмъ, кто испытывалъ привязанность къ вѣрной и умной собакѣ, я врядъ ли долженъ объяснять особенный характеръ и своеобразную напряженность удовольствія, отсюда проистекающаго. Въ безкорыстной и самоотверженной любви животнаго есть что-то, что идетъ прямо къ сердцу того, кто имѣлъ неоднократный случай убѣдиться въ жалкой дружбѣ и въ непрочной, какъ паутина, вѣрности существа, именуемаго Человѣкомъ.

Я женился рано, и съ удовольствіемъ замѣтилъ, что наклонности моей жены не противорѣчили моимъ. Видя мое пристрастіе къ ручнымъ животнымъ, она не упускала случая доставлять мнѣ самые пріятные экземпляры такихъ существъ. У насъ были птицы, золотая рыбка, славная собака, кролики, маленькая обезьянка, и котъ.

Этотъ послѣдніи былъ необыкновенно породистъ и красивъ, весь черный, и понятливости прямо удивительной. Говоря о томъ, какъ онъ уменъ, жена моя, которая въ глубинѣ сердца была порядкомъ суевѣрна, неоднократно намекала на старинное народное повѣрье относительно того, что всѣ черныя кошки — превращенныя колдуньи. Не то, чтобы она была всегда серьезна, когда касалась даннаго пункта, нѣтъ, и я упоминаю объ этомъ только потому, что сдѣлать такое упоминаніе можно именно теперь.

Плутонъ — такъ назывался котъ — былъ моимъ излюбленнымъ и неизмѣннымъ товарищемъ. Я самъ кормилъ его, и онъ сопровождалъ меня всюду въ домѣ, куда бы я ни пошелъ. Мнѣ даже стоило усилій удерживать его, чтобы онъ не слѣдовалъ за мной по улицамъ.

Такая дружба между нами продолжалась нѣсколько лѣтъ, и за это время мой темпераментъ и мой характеръ — подъ воздѣйствіемъ Демона Невоздержности (стыжусь признаться въ этомъ) — претерпѣлъ рѣзкую перемѣну къ худшему. День ото дня, я становился все капризнѣе, все раздражительнѣе, все небрежнѣе по отношенію къ другимъ. Я позволялъ себѣ говорить самымъ грубымъ образомъ съ своей женой. Я дошелъ даже до того, что позволилъ себѣ произвести надъ ней насиліе. Мои любимцы, конечно, также не преминуди почувствовать перемѣну въ моемъ настроеніи. Я не только совершенно забросилъ ихъ, но и злоупотреблялъ ихъ безпомощностью. По отношенію къ Плутону, однако, я еще былъ настроенъ въ достаточной степени благосклонно, чтобы удерживаться отъ всякихъ злоупотребленій; зато я нвмало не стѣснялся съ кроликами, съ обезьяной, и даже съ собакой, когда случайно или въ силу привязанности они приближадись ко мнѣ. Но мой недугъ все болѣе завладѣвалъ мной — ибо какой же недугъ можетъ сравниться съ Алкоголемъ! — и наконецъ, даже Плутонъ, который теперь успѣлъ постарѣть и, естественно, былъ нѣсколько раздражителенъ — даже Плутонъ началъ испытывать вліяніе моего дурного нрава.

Однажды, ночью, когда я, въ состояніи сильнаго опьяненія, вернулся домой изъ одного подгороднаго притона, бывшаго моимъ обычнымъ убѣжищемъ, мнѣ пришло въ голову, что котъ избѣгаетъ моего присутствія. Я схватилъ его, и онъ, испугавшись моей грубости, слегка укусилъ меня за руку. Мгновенно мною овладѣло бѣшенство дьявола. Я не узнавалъ самого себя. Первоначальная душа моя какъ будто сразу вылетѣла изъ моего тѣла, и я затрепеталъ всѣми фибрами моего существа отъ ощущенія болѣе чѣмъ дьявольскаго злорадства, вспоеннаго джиномъ. Я вынулъ изъ жилета перочинный ножикъ, раскрылъ его, схватилъ несчастное животное за горло, и хладнокровно вырѣзалъ у него одинъ глазъ изъ орбиты! Я краснѣю, я горю, я дрожу, записывая разсказъ объ этой проклятой жестокости.

Когда съ утромъ вернулся разсудокъ — когда хмѣль ночного безпутства разсѣялся — я былъ охваченъ чувствомъ не то ужаса, не то раскаянія, при мысли о совершенномъ преступленіи; но это было лишь слабое и уклончивое чувство, и душа моя оставалась нетронутой. Я опять погрузился въ излишества, и вскорѣ утопилъ въ винѣ всякое воспоминаніе объ этой гнусности.

Между тѣмъ котъ мало-по-малу поправлялся. Пустая глазная впадина, правда, представляла изъ себя нѣчто ужасающее, но онъ, повидимому, больше не испытывалъ никакихъ страданій. Онъ попрежнему бродилъ въ домѣ, заходя во всѣ углы, но, какъ можно было ожидать, съ непобѣдимымъ страхомъ убѣгалъ, какъ только я приближался къ нему. У меня еще сохранилось настолько изъ моихъ прежнихъ чувствъ, что я сначала крайне огорчался, видя явное отвращеніе со стороны существа, которое когда-то такъ любило меня. Но это чувство вскорѣ смѣнилось чувствомъ раздраженія. И тогда, какъ-бы для моей окончательной и непоправнмой пагубы, пришелъ духъ Извращенности. Философія не занимается разсмотрѣніемъ этого чувства. Но насколько вѣрно, что я живу, настолько-же несомнѣнно для меня, что извращенность является однимъ изъ самыхъ первичныхъ побужденій человѣческаго сердца — одной изъ основныхъ нераздѣльныхъ способностей, дающихъ направленіо характеру Человѣка. Кто-же не чувствовалъ, сотни разъ, что онъ совершаетъ низость или глупость только потому, что, какъ онъ знаетъ, онъ не долженъ былъ-бы этого дѣлать? Развѣ мы не испытываемъ постоянной наклонности нарушать, вопреки нашему здравому смыслу, то, что является Закономъ, именно потому, что мы понимаемъ его какъ таковой? Повторяю, этотъ духъ извращенности пришелъ ко мнѣ для моей окончательной пагубы. Эта непостижимая жажда души мучить себя — именно производить насиліе надъ собственной природой — дѣлать зло ради самаго зла — побуждала меня продолжать несправедливость по отношенію къ беззащитному животному — и заставила меня довести злоупотребленіе до конца. Однажды утромъ, совершенно хладнокровно, я набросилъ коту на шею петлю и повѣсилъ его на сучкѣ;- повѣсилъ его, несмотря на то, что слезы текли ручьемъ изъ моихъ глазъ, и сердце сжималось чувствомъ самаго горькаго раскаянія; повѣсилъ его, потому что зналъ, что онъ любилъ меня, и потому что я чувствовалъ, что онъ не сдѣлалъ мнѣ ничего дурного; повѣсилъ его, потому что я зналъ, что, поступая такимъ образомъ, я совершалъ грѣхъ — смертный грѣхъ, который безвозвратно осквернялъ мою неумирающую душу, и силой своей гнусности, быть можетъ, выбрасывалъ меня, если только это возможно, за предѣлы безконечнаго милосердія Господа, Бога Милосерднѣйшаго и самаго Страшнаго.

Въ ночь послѣ того дня, когда было совершено это жестокое дѣяніе, я былъ пробужденъ отъ сна криками "пожаръ". Занавѣси на моей постели пылали. Весь домъ былъ объятъ пламенемъ. Моя жена, слуга, и я самъ, мы еле-еле спаслись отъ опасности сгорѣть заживо. Раззореніе было полнымъ. Все мое имущество было поглощено огнемъ, и отнынѣ я былъ обреченъ на отчаяніе.

Я, конечно, не на столько слабъ духомъ, чтобы искать причинной связи между несчастіемъ и жестокостью. Но я развертываю цѣпь фактовъ, и не хочу опускать ни одного звена, какъ бы оно ни было ничтожно. На другой день я пошелъ на пожарище. Стѣны были разрушены, исключая одной. Сохранилась именно не очень толстая, перегородка; она находилась приблизительно въ серединѣ дома, и въ нее упиралось изголовье кровати, на которой я спалъ. Штукатурка на этой стѣнѣ во многихъ мѣстахъ оказала сильное сопротввленіе огню, фактъ, который я прпписалъ тому обстоятельству, что она недавно была отдѣлана заново. Около этой стѣны собралась густая толпа, и многіе, повидимому, присталыго и необыкновенно внимательно осматривали ее въ одномъ мѣстѣ. Возгласы "странно!", "необыкновенно!", и другія подобныя замѣчанія, возбудили мое любопытство. Я подошелъ ближе, и увидѣлъ, какъ бы втиснутымъ, въ видѣ барельефа, на бѣлой поверхности стѣны изображеніе гигантскаго кота. Очертанія были воспроизведены съ точностью по истинѣ замѣчательной. Вкругъ шеи животнаго виднѣлась веревка.

Въ первую минуту, когда я замѣтилъ это привидѣніе — чѣмъ другимъ могло оно быть на самомъ дѣлѣ? — мое удивленіе и мой ужасъ были безграничны. Но, въ концѣ концовъ, размышленіе пришло мнѣ на помощь. Я вспомнилъ, что котъ былъ повѣшенъ въ саду. Когда началась пожарная суматоха, этотъ садъ немедленно наполнился толпой, кто нибудь сорвалъ кота съ дерева и бросилъ его въ открытое окно, въ мою комнату, вѣроятно съ цѣлью разбудить меня. Другія стѣны, падая, втиснули жертву моей жестокости въ свѣжую штукатурку; сочетаніемъ извести, огня и амміака, выдѣлившагося изъ трупа, было довершено изображеніе кота, такъ, какъ я его увидалъ.

Хотя я такимъ образомъ быстро успокоилъ свой разсудокъ, если не совѣсть, найдя естественное объясненіе этому поразительнолу факту, онъ тѣмъ не менѣе оказалъ на мою фантазію самое глубокое впечатлѣніе. Нѣсколько мѣсяцевъ я не могъ отдѣлаться отъ фантона кота, и за это время ко мнѣ вернулось то половинчатое чувство, которое казалось раскаяніемъ, не будучи имъ. Я даже началъ сожалѣть объ утратѣ животнаго, и не разъ, когда находился въ томъ или въ другомъ изъ своихъ обычныхъ гнусныхъ притоновъ, осматривался кругомъ ища другого экземпляра той-же породы, который, будучи хотя сколько-нибудь похожъ на Плутона, могъ бы замѣнить его.

Однажды ночью, когда я, наполовину отупѣвъ, сидѣлъ въ вертепѣ, болѣе чѣмъ отвратительномъ, внвнаніе мое было внезапво привлечено какимъ-то чернымъ предметомъ, лежавшимъ на верхушкѣ одной изъ огромныхъ бочекъ джина или рома, составлявшихъ главное украшеніе комнаты. Нѣсколько минутъ я пристально смотрѣлъ на верхушку этоіі бочки, и что меня теперь удивляло, это тотъ странный фактъ, что я не замѣтилъ даннаго предмета раньше. Я приблизился къ нему, и коснулся его своей рукой. Это былъ черный котъ — очень большой — совершенно такихъ же размѣровъ, какъ Плутонъ, и похожій на него во всѣхъ отношеніяхъ, кромѣ одного. У Плутона не было ни одного бѣлаго волоска на всемъ тѣлѣ; а у этого кота было широкое, хотя и неопредѣленное, бѣлое пятно, почти во всй грудь.

Когда я прикоснулся къ нему, онъ немедленно приподнялся на лапы, громко замурлыкалъ, сталъ тереться объ мою руку и, повидимому, былъ весьма плѣненъ моимъ вниманіелъ. Вотъ, наконецъ, подумалъ я, именно то, чего я ищу. Я немедленно обратился къ хозяину трактира съ предложеніемъ продать мнѣ кота; но тотъ не имѣлъ на него никакихъ претензій — ничего о немъ не зналъ — никогда его раньше не видѣлъ.

Я продолжалъ ласкать кота, и когда я приготовился уходить домой, онъ выразилъ желаніе сопровождать меня. Я, съ своей стороны, все манилъ его, время отъ времени нагибаясь и поглаживая его по спинѣ. Когда котъ достигъ моего жилища, онъ немедленно устроился тамъ, какъ дома, и быстро сдѣлался любимцемъ моей жены.

Что касается меня, я вскорѣ почувствовалъ, что во мнѣ возникаетъ отвращеніе къ нему. Это было нѣчто какъ разъ противоположное тому, что я заранѣе предвкушалъ; не знаю, какъ и почему, но его очевидное расположеніе ко мнѣ вызывало во мнѣ надоѣдливое враждебное чувство. Мало-по-малу это чувство досады и отвращенія возросло до жгучей ненависти. Я избѣгалъ этой твари; однако, извѣстное чувство стыда, а также воспоминанія о моемъ прежнемъ жестокомъ поступкѣ, не позволяли мнѣ посягать на него. Недѣли шли за недѣлями, и я не смѣлъ ударить его или позволить себѣ какое-нибудь другое насиліе, но мало-по-малу — ощущеніе, развивавшееся постепенно — я сталъ смотрѣть на него съ невыразимымъ омерзеніемъ, я сталъ безмолвно убѣгать отъ его ненавистнаго присутствія, какъ отъ дыханія чумы.

Что, безъ сомнѣнія, увеличивало мою ненависть къ животному, это — открытіе, которое я сдѣлалъ утромъ на другой день, послѣ того какъ котъ появился въ моемъ домѣ — именно, что онъ, подобно Плутону, былъ лишенъ одного глаза. Данное обстоятельство, однако, сдѣлало его еще болѣе любезнымъ сердцу моей жены: она, какъ я уже сказалъ, въ высокой степени обладала тѣмъ мягкосердечіемъ, которое было когда-то и моей отличителыгой чертой и послужило для меня источникомъ многихъ самыхъ простыхъ и самыхъ чистыхъ удовольствій.

Но по мѣрѣ того какъ мое отвращеніе къ коту росло, въ равной мѣрѣ, повидимому, возростало его пристрастіе ко мнѣ. Гдѣ бы я ни сидѣлъ, онъ непремѣнно забирался ко мнѣ подъ стулъ или вспрыгивалъ ко мнѣ на колѣни, обременяя меня своими омерзительными ласками. Когда я вставалъ, онъ путался у меня въ ногахъ, и я едва не падалъ, или, цѣпляясь своими длинными и острыми когтями за мое платье, вѣшался такимъ образомъ ко мнѣ на грудь. Хотя въ такія минуты у меня было искреннее желаніе убить его однимъ ударомъ, я все-таки воздерживался, частью благодаря воспоминанію о моемъ прежнемъ преступленіи, но главнымъ образомъ — пусть ужь я признаюсь въ этомъ сразу — благодаря несомнѣнному страху передъ животнымъ.