Читаем Черно-белые сны. онлайн бесплатно
МАСКА. МЕНЯЯ ОЧЕРТАНИЯ
Два любимых зеленых глаза превратились в чекрамскую "зеленку", расстреливающую в упор.
- Что ты о себе возомнил?! Думаешь лучше тебя нету?
Есть. Все лучше меня.
Кто- то тупым зазубренным ножом режет мою душу.
А я улыбаюсь. Маска, прикипевшая к лицу.
Ствол смотрит мне в глаза. Каждую щербинку на нем знаю наизусть. Спасибо Димка, старый верный друг, лучшего подарка сделать просто невозможно. Рву скобу "ТТ" как в последний раз.
…Родился я в глухой деревушке Витебской губернии в 1966 году. Был я внебрачным сыном - а вы знаете, что такое быть внебрачным сыном в середине шестидесятых? Дед мой, запивший от невыносимого позора, договорился со своим фронтовым другом, что тот заберет меня как только я родюсь, и утопит. Судьба, предопределенная заранее. Мать, вцепившись в жалкий комочек, который станет Мною, не отдала.
В 24 дня от роду я заболел воспалением легких.
- Не жилец… - сказал врач.
Дед, прижимая меня к своей груди, баюкал и умолял:
- Не умирай, Игорюшка, прошу тебя: не умирай!
А я, метаясь в горячечном бреду, смотрел на него бессмысленными мутными глазами и… улыбался.
Сухой щелчок. Привычным движением выщелкиваю обойму и смотрю на латунную ухмылку патронов. Передергиваю ствол - патронник выбрасывает несработавшую смерть. Неверяще смотрю на щербатую насечку. Осечка, которая бывает раз в десять лет. Защелкиваю обойму и досылаю патрон в ствол.
Долги розданы, жизнь закончена.
- Ты знаешь, в чем твоя проблема? - кричала Ты мне в лицо.
Знаю. В списке людей, которых я люблю, нет одного человека.
Меня самого. А если человек не любит себя нисколько - стоит ли ему жить?
…Мне восемь лет. Мать, в очередной раз избитая отцом, лежит и бьется в истерике.
- Если бы тебя не было, все могло бы быть по-другому!…
Я, жалкий, только что закрывавший ее своей грудью назло собственному страху перед большим и сильным, внезапно понимаю о чем она.
Закрывшись в кладовке, снимаю с санок, на которых катался тысячи раз, веревку и вешаюсь.
Отец, почувствавший неладное, вышиб дверь и вытащил мое бьющееся тело из петли. Задушенный, я… улыбался.
Больше никогда он не поднимал руку на мать.
Щелчок. Нет, ребята, две осечки подряд - это нечестно! Направляю ствол в стену, жму спуск. Вы слышали грохот выстрела в замкнутом помещении?
На третий раз уже не хватает сил.
Я улыбаюсь.
…- Режь! - истошный Серегин крик до сих пор стоит в ушах. Нечаянным ударом ледоруба Вавилов пересек страховку и, скатываясь с нами вниз, перерезал веревку, связывающую его и нас. Серега тянул меня вниз.
- Режь! - почти мольба, почти плач. Он знает, что погибнет, но не хочет тянуть меня за собой.
Я чувствую как выдираются ногти, но замерзшие руки не допускают до меня боль. Вытаскиваю нож и со всей силы… бью в лед - закрепиться, удержаться. Зачем?
Вовка Максимов, вбив костыль "на живую", свалился сверху, удержал, вытащил.
- Почему ты не перерезал канат? - с обидой спросил меня Серега.
Я молча смотрел на него и улыбался.
А ты можешь мне сказать - как бы я смотрел в глаза твоей матери, обьясняя ей что я убил тебя для того, чтобы выжить самому?
Легче умереть.
Улыбаюсь. Маска, с которой я уже сроднился.
За что вы топчете меня ногами? Может вы не видите - я же тоже человек!
Какой ни есть, но все же…
Я не умею плакать. Я просто…
Улыбаюсь.
- Ты на собственных похоронах будешь хохмить и смеятся! - брызгая слюной мне в лицо, кричала Ты.
Буду. Никто не должен видеть как мне больно.
Почему я не могу умереть? Не совершил самое главное Дело, для которого рожден? Не искупил все Грехи?
Улыбаюсь.
Маска, насмерть прикипевшая к лицу.
ОДИНОЧЕСТВО ТИГРА
Это наша жизнь…
Моя…
Димки Гусева…
Недожитая - прапорщика Белова…
Мы знаем, чем отличается ад от той жизни, которая называется буднями…
Ад вечен.
Жизнь - нескончаема…
Ты можешь отличить ад от жизни? Боль от голубизны небес?
Небо в Афгане - зеленое… До белизны.
Ты просишь прощения за то что выжил…
У кого?
У тех, кто дошел?…
У тех, кто полег?…
Одиночество. Самое страшное наказание за прожитую жизнь.
За жизни, которые ты отнимал.
- Как дела?
…Улыбаешься глазами, честными от многолетней лжи:
- Нормалек!
…Человек, у которого все всегда хорошо.
Белеют шрамы взрезанных вен…
- Да в младенчестве поцарапал кот!
Объяснение, устраивающее всех.
Кто- то должен быть сильным настолько, чтобы тянуть воз своих невзгод и чужих.
Почему не ты?
Улыбаешься.
Броня одиночества, сковавшая тебя насмерть.
Со стороны кажется, что ты равнодушен ко всему.
- Ты знаешь, что ты похож на идиота: тому тоже все время хорошо!
Знаешь.
Улыбаешься.
Ну идиот, что с тебя взять?
Ты любил жизнь, горы и женщин.
Всего у тебя было много.
Теперь ты ненавидишь горы.
Ненавидишь жизнь.
Осталась только любовь к Женщинам.
Женившись, ты знал - это навсегда.
Секс по праздникам.
Ты к этому не привык?
Привыкай!
Сидишь, ссутулившись - жизнь пригнула?
…Через семь лет она изменила тебе первой - может быть дело в тебе?…
Одеваешь "Сенхейзеровские" наушники и врубаешь на полную мощь Пинк Флойд…
…Ты уверен, что можешь отличить синеву неба от врат ада?…
Старая контузия, затаившись до времени, выходит кровью из ноздрей.
В сотый раз умираешь.
В тысячный.
Почему? За что?
Может - заслужил?
Скрипнула дверь - она вернулась.
Выпрямляешься, расправляешь плечи. Никто не увидит твоего отчаяния.
Улыбаешься.
Ну идиот, что взять!
- Ты сильный!…
- Ты умный!…
Хочешь быть как все?
Надо было быть как все!
Всегда.
Теперь ты - изгой в мире живых.
Неприемлем в мире мертвых.
Прощай.
Гуд бай блю скай?
фиг вам!
Шоу маст гоу он!
Продолжаем.
Четыре миллиарда одиночеств.
Но для тебя больнее всего - твое…
Собственное.
Оно ближе.
…Неожиданная пальба сбросила тебя с постели. Хватая привычно стоящий в изголовье автомат ты не находишь его и понимаешь - все…
…Жена, глядя на тебя, сидящего на полу и роняющего тяжелый пот, смеется: она смотрела кино по видику, где крутой мэн расстреливает из "Калаша" два батальона духов.
Взглянув в твои загнанные глаза, она осекается и выключает видик.
Ты опять умер.
В который раз, брат?
Потерян счет смертям.
Своим и чужим.
Бессонница тысяч, прошедших этот Ад.
Долг, не дающий уснуть Димке Гусеву.
Лукич, посылавший нас на смерть - почему ты сидишь, куря во тьме безлюдной кухни?
Батя…
Я люблю тебя.
Я люблю тебя.
Я люблю тебя.
Простите, что я выжил.
Простите…
Я пью за вас.
Одиночество в толпе - вот твое наказание.
Душа скребется и плачет - она не понимает: за что ее заковали в непробиваемую броню одиночества?…
Видимость благополучия.
Простить тебя?
За что?
За то, что выжил?
Это - твое наказание.
Легче умереть.
Мертвые не страдают.
Сын, через четырнадцать лет, случайно узнав, спросит тебя:
- Папа, а правда, что ты воевал?
Правда.
Раны, болящие по ночам.
Память.
- А почему ты никогда мне не рассказывал?…
Почему?
Тебе стреляли в спину свои?
Стреляли.
Можешь жить с этим?
Живи!
____________________
*Pink Floyd (c)1975 "Wish You Were Here"
C Т Р А Х
Посвящение всем, кто дошел.
Как- то тебя пригласят в очередной раз в школу, где ты учился 10 лет. Рассказать подрастающему поколению о войне, о долге, о мужестве.
И ты, нацепив на цивильный пиджак военные награды, будешь рассказывать им о Афгане, о горах, о гибели разведгруппы «Ущелье-3»…
И встанет парнишка, и звонким голоском скажет тебе: «Мы так завидуем Вам! Вы совершили подвиг и мы тоже мечтаем о нем!».
И ты будешь сидеть, с замерзшей улыбкой обводя лица этих пацанов и девчонок, глядящих на тебя с восхищением в глазах; а мысли твои будут метаться, ища слова о том, что это неправильно: погибать и убивать, что в 19 лет хладнокровно жать на спусковой курок - это зло, но большее зло - не жать на него, иначе убьют и тебя и тех, кто тебе доверяет.
Ты ищешь слова. Но единственное слово, которое горит в твоем мозгу: С Т Р А Х.
Страх за свою жизнь - ведь она единственная и неповторимая. Вот автоматная очередь проходит в сантиметре от тебя, и ты знаешь - следующая очередь твоя. И душа сжимается в комок, и хочется спрятаться и скрыться, вжаться серым тельцем в камни, прижать ушки к спинке, переждать - ведь наши обязательно победят, погонят врага - и я смогу выбраться из норки, расправить гордо ушки: вот какие мы сильные!
Но и этот Страх может быть подавлен другим Страхом.
Когда нет уже жизни там где лежишь ты, не чувствуя ног, в воронке на краю дороги, а рядом - твой друг с дыркой в животе, а вокруг тебя только враги… И ты знаешь, что если ты останешься жить, то тебя будут убивать медленно, перебивая ноги и руки тупой мотыгой. Удар - и кровь в пыль, сворачиваясь калачиком. А после - страшная боль в паху и животе, песок сыплющийся в рану… Ужасная боль.
Чтобы не было этого, молясь, достаешь ребристое тело гранаты и ты фактически уже труп. Здесь на земле только вспышка, вспышка сознания. Как при покадровой съемке видишь: пригибаясь к тебе бегут они, а ты ждешь, вжавшись грудью в ребристое тело гранаты; уже чуть пошевелишься и вспышка, боль рвет тебе грудь. Страх, нет - ужас такой и пот не ручьями, а реками. Сердце в горле стучит, хрипишь, готов перевернуться. Глаза ужасом плещутся. Все это видишь уже со стороны, как будто ты - это не ты, а кто-то рядом. Душа уже не в теле. Видишь, как корчишься от боли и страха, а они бегут с перекошенными ненавистью бородатыми лицами. Нет, ЖИЗНИ уже нет: все ушло и кончилось, остался только ужас, выворачивающий тело наизнанку. И вот они уже подбегают к тебе, и ты в последний момент уже на грани этой не-жизни…
Они падают вокруг тебя, падают мертвыми. Твои друзья, успев, дарят тебе жизнь. Душа возвращается назад. Медленно, по капельке вливается обратно в избитое тело. Пересохшая глотка не может даже хрипеть. Горло и язык от резкого обезвоживания распухли - и слова не продавить. А ты все еще видишь его - единственный лик смерти. Ребристый лик проклятой гранаты, воткнувшейся в грудь. Начинает стучать в висках мысль, что сейчас поднимут и…
А уже потом ты начинаешь чувствовать, как жизнь проходит через тебя мощной, могучей волной. Если во время боя все было черно-белое, кроме корней у земляных разрывов, то теперь ты замечаешь зеленую горную долину, тепло солнечных лучей, вкус воды из арыка. ЭТО ЧУВСТВО ЖИЗНИ.
А есть - еще один Страх. Страх перед собственной трусостью: что если спрячешь тело в камнях, не убитый тобою дух убьет твоего друга, доверившего тебе защищать свою спину, спасшего тебя тогда, у дороги, когда распрощался ты с жизнью…
И эти два страха - за свою жизнь и за его - борются в тебе, твой мозг не выдерживает борьбы и у тебя «сносит тормоза» - ты бежишь навстречу дымным очередям, крутишься среди пуль и смертей.
Вот дух выпускает очередь в упор, прямо в тебя, но его страх перед тобой сильней - и он резко дергает спусковой курок на себя, и ствол уводит вправо, и ты чувствуешь горячий воздух пуль, прошедших мимо. Ты видишь, как удивленно-испуганно распахиваются его глаза - ты шайтан! Ты неуязвим для его пуль! И, смеясь, выпускаешь очередь прямо в его лицо.
Ты крутишься на камнях, неуязвимый для их очередей, расстреливая врага в упор, когда начинают рваться мины - кто-то решил, что отнять твою жизнь - важней, чем сохранить жизни своих. Ты крутишься и стреляешь, и смеешься, и все осколки и пули летят мимо тебя.
- Ссссссссссуууууууууу-ууууу-к-ииииииии!!!!!!!
Ты крутишься и стреляешь, стреляешь и крутишься, пока кто-то не нацеливает залп всех минометов только на тебя. А ты перещелкиваешь новый рожок, нажимаешь на спуск и…
…и пьяный киномеханик, спутав и перекрутив, обрывает пленку твоей жизни…
…Яркая вспышка - и тишина…
Полгода лучшие реставраторы будут склеивать эту пленку по кускам, пытаясь как-то запустить сюжет…
И через полгода снова запустится пленка, и пойдет кусками кино, но будет оно немым и темным - тяжелейшая контузия выбьет возможность слышать, видеть и говорить. Все попытки сказать хоть слово будут заканчиваться одинаково - напряженные голосовые связки будут душить тебя, мешая вздохнуть, и ты мучительно можешь произнести только: «Ыыыы… Ыыыыыыыыы!»
Как- то брат выведет тебя летом на травку, и ты будешь сидеть, подставляя слепое лицо солнечным лучам, радуясь траве под изломанным телом, солнечному теплу.
А ночью на тебя навалится совсем другой СТРАХ.
Страх, что навсегда твоя жизнь превратилась в жизнь растения. Ты дождешься, пока все уснут - ты уже умеешь чувствовать когда все спят; выйдешь в ванную - тебе не нужен свет! И, наощупь, вытащишь лезвие для безопасной бритвы.
СТРАХ. Страх остаться живым растением, обременяющим своим бесполезным существованием близких тебе людей.
И ты кромсаешь свою руку в желании располосовать вены, и не чувствуешь боли, а только ненависть - ненависть к себе. Ломается лезвие, и вдруг чьи-то руки хватают тебя сзади - это братишка, напрягая все силы, держит твое вырывающее тело и кричит, кричит, пока не выбегают разбуженные родители…
Уезжает «Скорая», остановившая кровь и перевязавшая руку. Вколовшая тебе, как истеричной дамочке, укол успокоительного. Мать держит тебя за руку, и ее горячие слезы - кап-кап-кап, прожигают твою кожу. И ты, корчась, пытаешься что-то сказать, а голосовые связки душат все сильней; но ты, задыхаясь, все же проталкиваешь:
- Ы-ы-ы-ы-ы-ы…ы-ы-ы-ы-ы-ы…ммммммыыыыыы…Мыыыыыыыыыааааа-ммммааааааа!!!!!!!!
И вкладываешь в это все - и свою боль, и просьбу о прощении, и любовь…
…Ты сидишь, недоуменно глядя в испуганно-ошалевшие глаза детей. Ты не замечаешь, как по твоему лицу катится пот вперемешку со слезами.
Больше тебя никогда не приглашали в школу.
ЛОВУШКА
Контингенту посвящаю.
На площади у Драмтеатра - привычные фигурки нищенок-"черных".
Так же привычно нашариваю в кармане мелочь, взгляд скользит мимо протянутой руки…
