Читаем Черно-белые сны онлайн бесплатно

Два любимых зеленых глаза превратились в чекрамскую «зеленку», расстреливающую в упор.

— Что ты о себе возомнил?! Думаешь лучше тебя нету?

Есть. Все лучше меня.

Кто-то тупым зазубренным ножом режет мою душу.

А я улыбаюсь. Маска, прикипевшая к лицу.

Ствол смотрит мне в глаза. Каждую щербинку на нем знаю наизусть. Спасибо Димка, старый верный друг, лучшего подарка сделать просто невозможно. Рву скобу «ТТ» как в последний раз.

…Родился я в глухой деревушке Витебской губернии в 1966 году. Был я внебрачным сыном — а вы знаете, что такое быть внебрачным сыном в середине шестидесятых? Дед мой, запивший от невыносимого позора, договорился со своим фронтовым другом, что тот заберет меня как только я родюсь, и утопит. Судьба, предопределенная заранее. Мать, вцепившись в жалкий комочек, который станет Мною, не отдала.

В 24 дня от роду я заболел воспалением легких.

— Не жилец… — сказал врач.

Дед, прижимая меня к своей груди, баюкал и умолял:

— Не умирай, Игорюшка, прошу тебя: не умирай!

А я, метаясь в горячечном бреду, смотрел на него бессмысленными мутными глазами и… улыбался.

Сухой щелчок. Привычным движением выщелкиваю обойму и смотрю на латунную ухмылку патронов. Передергиваю ствол — патронник выбрасывает несработавшую смерть. Неверяще смотрю на щербатую насечку. Осечка, которая бывает раз в десять лет. Защелкиваю обойму и досылаю патрон в ствол.

Долги розданы, жизнь закончена.

— Ты знаешь, в чем твоя проблема? — кричала Ты мне в лицо.

Знаю. В списке людей, которых я люблю, нет одного человека.

Меня самого. А если человек не любит себя нисколько — стоит ли ему жить?

…Мне восемь лет. Мать, в очередной раз избитая отцом, лежит и бьется в истерике.

— Если бы тебя не было, все могло бы быть по-другому!..

Я, жалкий, только что закрывавший ее своей грудью назло собственному страху перед большим и сильным, внезапно понимаю о чем она.

Закрывшись в кладовке, снимаю с санок, на которых катался тысячи раз, веревку и вешаюсь.

Отец, почувствавший неладное, вышиб дверь и вытащил мое бьющееся тело из петли. Задушенный, я… улыбался.

Больше никогда он не поднимал руку на мать.

Щелчок. Нет, ребята, две осечки подряд — это нечестно! Направляю ствол в стену, жму спуск. Вы слышали грохот выстрела в замкнутом помещении?

На третий раз уже не хватает сил.

Я улыбаюсь.

…- Режь! — истошный Серегин крик до сих пор стоит в ушах. Нечаянным ударом ледоруба Вавилов пересек страховку и, скатываясь с нами вниз, перерезал веревку, связывающую его и нас. Серега тянул меня вниз.

— Режь! — почти мольба, почти плач. Он знает, что погибнет, но не хочет тянуть меня за собой.

Я чувствую как выдираются ногти, но замерзшие руки не допускают до меня боль. Вытаскиваю нож и со всей силы… бью в лед — закрепиться, удержаться. Зачем?

Вовка Максимов, вбив костыль «на живую», свалился сверху, удержал, вытащил.

— Почему ты не перерезал канат? — с обидой спросил меня Серега.

Я молча смотрел на него и улыбался.

А ты можешь мне сказать — как бы я смотрел в глаза твоей матери, обьясняя ей что я убил тебя для того, чтобы выжить самому?

Легче умереть.

Улыбаюсь. Маска, с которой я уже сроднился.

За что вы топчете меня ногами? Может вы не видите — я же тоже человек!

Какой ни есть, но все же…

Я не умею плакать. Я просто…

Улыбаюсь.

— Ты на собственных похоронах будешь хохмить и смеятся! — брызгая слюной мне в лицо, кричала Ты.

Буду. Никто не должен видеть как мне больно.

Почему я не могу умереть? Не совершил самое главное Дело, для которого рожден? Не искупил все Грехи?

Улыбаюсь.

Маска, насмерть прикипевшая к лицу.

Это наша жизнь…

Моя…

Димки Гусева…

Недожитая — прапорщика Белова…

Мы знаем, чем отличается ад от той жизни, которая называется буднями…

Ад вечен.

Жизнь — нескончаема…

Ты можешь отличить ад от жизни? Боль от голубизны небес?

Небо в Афгане — зеленое… До белизны.

Ты просишь прощения за то что выжил…

У кого?

У тех, кто дошел?…

У тех, кто полег?…

Одиночество. Самое страшное наказание за прожитую жизнь.

За жизни, которые ты отнимал.

— Как дела?

…Улыбаешься глазами, честными от многолетней лжи:

— Нормалек!

…Человек, у которого все всегда хорошо.

Белеют шрамы взрезанных вен…

— Да в младенчестве поцарапал кот!

Объяснение, устраивающее всех.

Кто-то должен быть сильным настолько, чтобы тянуть воз своих невзгод и чужих.

Почему не ты?

Улыбаешься.

Броня одиночества, сковавшая тебя насмерть.

Со стороны кажется, что ты равнодушен ко всему.

— Ты знаешь, что ты похож на идиота: тому тоже все время хорошо!

Знаешь.

Улыбаешься.

Ну идиот, что с тебя взять?

Ты любил жизнь, горы и женщин.

Всего у тебя было много.

Теперь ты ненавидишь горы.

Ненавидишь жизнь.

Осталась только любовь к Женщинам.

Женившись, ты знал — это навсегда.

Секс по праздникам.

Ты к этому не привык?

Привыкай!

Сидишь, ссутулившись — жизнь пригнула?

…Через семь лет она изменила тебе первой — может быть дело в тебе?…

Одеваешь «Сенхейзеровские» наушники и врубаешь на полную мощь Пинк Флойд…

…Ты уверен, что можешь отличить синеву неба от врат ада?…

Старая контузия, затаившись до времени, выходит кровью из ноздрей.

В сотый раз умираешь.

В тысячный.

Почему? За что?

Может — заслужил?

Скрипнула дверь — она вернулась.

Выпрямляешься, расправляешь плечи. Никто не увидит твоего отчаяния.

Улыбаешься.

Ну идиот, что взять!

— Ты сильный!..

— Ты умный!..

Хочешь быть как все?

Надо было быть как все!

Всегда.

Теперь ты — изгой в мире живых.

Неприемлем в мире мертвых.

Прощай.

Гуд бай блю скай?

фиг вам!

Шоу маст гоу он!

Продолжаем.

Четыре миллиарда одиночеств.

Но для тебя больнее всего — твое…

Собственное.

Оно ближе.

…Неожиданная пальба сбросила тебя с постели. Хватая привычно стоящий в изголовье автомат ты не находишь его и понимаешь — все…

…Жена, глядя на тебя, сидящего на полу и роняющего тяжелый пот, смеется: она смотрела кино по видику, где крутой мэн расстреливает из «Калаша» два батальона духов.

Взглянув в твои загнанные глаза, она осекается и выключает видик.

Ты опять умер.

В который раз, брат?

Потерян счет смертям.

Своим и чужим.

Бессонница тысяч, прошедших этот Ад.

Долг, не дающий уснуть Димке Гусеву.

Лукич, посылавший нас на смерть — почему ты сидишь, куря во тьме безлюдной кухни?

Батя…

Я люблю тебя.

Я люблю тебя.

Я люблю тебя.

Простите, что я выжил.

Простите…

Я пью за вас.

Одиночество в толпе — вот твое наказание.

Душа скребется и плачет — она не понимает: за что ее заковали в непробиваемую броню одиночества?…

Видимость благополучия.

Простить тебя?

За что?

За то, что выжил?

Это — твое наказание.

Легче умереть.

Мертвые не страдают.

Сын, через четырнадцать лет, случайно узнав, спросит тебя:

— Папа, а правда, что ты воевал?

Правда.

Раны, болящие по ночам.

Память.

— А почему ты никогда мне не рассказывал?…

Почему?

Тебе стреляли в спину свои?

Стреляли.

Можешь жить с этим?

Живи!

Как-то тебя пригласят в очередной раз в школу, где ты учился 10 лет. Рассказать подрастающему поколению о войне, о долге, о мужестве.

И ты, нацепив на цивильный пиджак военные награды, будешь рассказывать им о Афгане, о горах, о гибели разведгруппы «Ущелье-3»…

И встанет парнишка, и звонким голоском скажет тебе: «Мы так завидуем Вам! Вы совершили подвиг и мы тоже мечтаем о нем!».

И ты будешь сидеть, с замерзшей улыбкой обводя лица этих пацанов и девчонок, глядящих на тебя с восхищением в глазах; а мысли твои будут метаться, ища слова о том, что это неправильно: погибать и убивать, что в 19 лет хладнокровно жать на спусковой курок — это зло, но большее зло — не жать на него, иначе убьют и тебя и тех, кто тебе доверяет.

Ты ищешь слова. Но единственное слово, которое горит в твоем мозгу: СТРАХ.

Страх за свою жизнь — ведь она единственная и неповторимая. Вот автоматная очередь проходит в сантиметре от тебя, и ты знаешь — следующая очередь твоя. И душа сжимается в комок, и хочется спрятаться и скрыться, вжаться серым тельцем в камни, прижать ушки к спинке, переждать — ведь наши обязательно победят, погонят врага — и я смогу выбраться из норки, расправить гордо ушки: вот какие мы сильные!

Но и этот Страх может быть подавлен другим Страхом.

Когда нет уже жизни там где лежишь ты, не чувствуя ног, в воронке на краю дороги, а рядом — твой друг с дыркой в животе, а вокруг тебя только враги… И ты знаешь, что если ты останешься жить, то тебя будут убивать медленно, перебивая ноги и руки тупой мотыгой. Удар — и кровь в пыль, сворачиваясь калачиком. А после — страшная боль в паху и животе, песок сыплющийся в рану… Ужасная боль.

Чтобы не было этого, молясь, достаешь ребристое тело гранаты и ты фактически уже труп. Здесь на земле только вспышка, вспышка сознания. Как при покадровой съемке видишь: пригибаясь к тебе бегут они, а ты ждешь, вжавшись грудью в ребристое тело гранаты; уже чуть пошевелишься и вспышка, боль рвет тебе грудь. Страх, нет — ужас такой и пот не ручьями, а реками. Сердце в горле стучит, хрипишь, готов перевернуться. Глаза ужасом плещутся. Все это видишь уже со стороны, как будто ты — это не ты, а кто-то рядом. Душа уже не в теле. Видишь, как корчишься от боли и страха, а они бегут с перекошенными ненавистью бородатыми лицами. Нет, ЖИЗНИ уже нет: все ушло и кончилось, остался только ужас, выворачивающий тело наизнанку. И вот они уже подбегают к тебе, и ты в последний момент уже на грани этой не-жизни…

Они падают вокруг тебя, падают мертвыми. Твои друзья, успев, дарят тебе жизнь. Душа возвращается назад. Медленно, по капельке вливается обратно в избитое тело. Пересохшая глотка не может даже хрипеть. Горло и язык от резкого обезвоживания распухли — и слова не продавить. А ты все еще видишь его — единственный лик смерти. Ребристый лик проклятой гранаты, воткнувшейся в грудь. Начинает стучать в висках мысль, что сейчас поднимут и…

А уже потом ты начинаешь чувствовать, как жизнь проходит через тебя мощной, могучей волной. Если во время боя все было черно-белое, кроме корней у земляных разрывов, то теперь ты замечаешь зеленую горную долину, тепло солнечных лучей, вкус воды из арыка. ЭТО ЧУВСТВО ЖИЗНИ.

А есть — еще один Страх. Страх перед собственной трусостью: что если спрячешь тело в камнях, не убитый тобою дух убьет твоего друга, доверившего тебе защищать свою спину, спасшего тебя тогда, у дороги, когда распрощался ты с жизнью…

И эти два страха — за свою жизнь и за его — борются в тебе, твой мозг не выдерживает борьбы и у тебя «сносит тормоза» — ты бежишь навстречу дымным очередям, крутишься среди пуль и смертей.

Вот дух выпускает очередь в упор, прямо в тебя, но его страх перед тобой сильней — и он резко дергает спусковой курок на себя, и ствол уводит вправо, и ты чувствуешь горячий воздух пуль, прошедших мимо. Ты видишь, как удивленно-испуганно распахиваются его глаза — ты шайтан! Ты неуязвим для его пуль! И, смеясь, выпускаешь очередь прямо в его лицо.

Ты крутишься на камнях, неуязвимый для их очередей, расстреливая врага в упор, когда начинают рваться мины — кто-то решил, что отнять твою жизнь — важней, чем сохранить жизни своих. Ты крутишься и стреляешь, и смеешься, и все осколки и пули летят мимо тебя.

— Ссссссссссуууууууууу-ууууу-к-ииииииии!!!!!!!

Ты крутишься и стреляешь, стреляешь и крутишься, пока кто-то не нацеливает залп всех минометов только на тебя. А ты перещелкиваешь новый рожок, нажимаешь на спуск и…

…и пьяный киномеханик, спутав и перекрутив, обрывает пленку твоей жизни…

…Яркая вспышка — и тишина…

Полгода лучшие реставраторы будут склеивать эту пленку по кускам, пытаясь как-то запустить сюжет…

И через полгода снова запустится пленка, и пойдет кусками кино, но будет оно немым и темным — тяжелейшая контузия выбьет возможность слышать, видеть и говорить. Все попытки сказать хоть слово будут заканчиваться одинаково — напряженные голосовые связки будут душить тебя, мешая вздохнуть, и ты мучительно можешь произнести только: «Ыыыы… Ыыыыыыыыы!»

Как-то брат выведет тебя летом на травку, и ты будешь сидеть, подставляя слепое лицо солнечным лучам, радуясь траве под изломанным телом, солнечному теплу.

А ночью на тебя навалится совсем другой СТРАХ.

Страх, что навсегда твоя жизнь превратилась в жизнь растения. Ты дождешься, пока все уснут — ты уже умеешь чувствовать когда все спят; выйдешь в ванную — тебе не нужен свет! И, наощупь, вытащишь лезвие для безопасной бритвы.

СТРАХ. Страх остаться живым растением, обременяющим своим бесполезным существованием близких тебе людей.

И ты кромсаешь свою руку в желании располосовать вены, и не чувствуешь боли, а только ненависть — ненависть к себе. Ломается лезвие, и вдруг чьи-то руки хватают тебя сзади — это братишка, напрягая все силы, держит твое вырывающее тело и кричит, кричит, пока не выбегают разбуженные родители…

Уезжает «Скорая», остановившая кровь и перевязавшая руку. Вколовшая тебе, как истеричной дамочке, укол успокоительного. Мать держит тебя за руку, и ее горячие слезы — кап-кап-кап, прожигают твою кожу. И ты, корчась, пытаешься что-то сказать, а голосовые связки душат все сильней; но ты, задыхаясь, все же проталкиваешь:

— Ы-ы-ы-ы-ы-ы…ы-ы-ы-ы-ы-ы…ммммммыыыыыы… Мыыыыыыыыыааааа-ммммааааааа!!!!!!!!

И вкладываешь в это все — и свою боль, и просьбу о прощении, и любовь…

…Ты сидишь, недоуменно глядя в испуганно-ошалевшие глаза детей. Ты не замечаешь, как по твоему лицу катится пот вперемешку со слезами.

Больше тебя никогда не приглашали в школу.

На площади у Драмтеатра — привычные фигурки нищенок-«черных».

Так же привычно нашариваю в кармане мелочь, взгляд скользит мимо протянутой руки…

И вдруг натыкается на сидящую на асфальте девочку лет 12-ти. Черный балахон накинут на голову и тень скрывает лицо.

А время вдруг, развернувшись вспять, бьет меня поддых и я, задыхаясь, сгребаю из кармана сотенные и пятисотенные купюры, вытаскиваю — а перед глазами черные круги, и не хватает воздуха…

Пули верещали, вышибая рикошетом искры из камней. Неширокое ущелье грохотало автоматными и пулеметными очередями.

А чуть впереди, вжавшись в каменную твердь скалы, сидела девочка лет 12-ти — 14-ти. Пули зло носились по ущелью, но каким-то чудом не задевали ее.

— Астапов! Алексеев! Руднев! — Лейтенант Самохин показал кивком на девчонку.

Большего нам и не надо было. Мы, поливая почти не глядя очередями из калашей, бросились вперед.

— Вау! Птью! — пули взвизгивали и выли вокруг нас, злобно-бессильно клевали камни.