Читаем Чёрная мадонна онлайн бесплатно

      К этой церкви Святого Блеза она вышла совершенно случайно. Она где-то вычитала, что именно рядом с этой церковью есть пристройка с очень красивыми витражами из художественного стекла. Действительно, эти витражи были настоящим шедевром эпохи ар-деко. Они не могли не поражать воображение. Когда она перешла из этой галереи в стоящую рядом старую церковь, то увидела маленькую хрупкую статую из тёмного дерева. У её подножья было множество сувениров и писем. Письма были от тех, чьи желания она уже исполнила. Все они начинались с обращения к той, кого они именовали «Чёрной мадонной»

      Она стояла рядом с этой мадонной и чувствовала, что с ней что-то происходит. Ей было трудно понять и осознать, что же это с ней? Её пробирала дрожь. Руки и ноги стали ледяными. Всё её существо было пронизано каким-то ощущением потерянности. Она плохо помнила, как добралась домой. Муж потом рассказывал ей, что она пришла смертельно бледная, дрожащая то ли от холода, то ли от внутреннего озноба. Он напоил её горячим чаем и уложил спать. Проснувшись утром, она пошла его искать. Он был в гостиной.

      Она села рядом. Подумала о том, что за всё то время, что она замужем, вряд ли он слышал от неё за один раз больше, одного предложение, как правило, оно состояло из трёх-четырёх слов. Обычно, после слова «пожалуйста» она произносила «дай, принеси, помоги, сделай…». И всё. Она окружила себя некой бронёй. Панцирем, отгородившим её от всего и вся. И от него тоже. Была рядом, но в то же время мысли её были далеко-далеко, равно как и всё её существо.

Впервые ей захотелось ему что-то рассказать. О своём детстве. О своей семье. О своей первой любви. О своём верном рыцаре. О тюрьме. Конечно, не всё сразу. Но хотя бы что-то. И по мере того, как она говорила, боль, окаменевшая внутри неё, не дающая возможности дышать, отступала. Конечно же, ей нужен был не один день, чтобы выговориться. Но ещё ведь ей надо было растопить этот холод внутри себя. Суметь превратить его в слова, в слёзы, в какие-то эмоции, способные заполнить собой ту пустоту, которая жила в ней всё это время.

Ещё вчера она была мертва. Сегодня она уже не была трупом, но ещё не ощущала себя живым человеком. И тогда она попросила мужа отвезти её ещё раз к «Чёрной мадонне». С тех пор у неё не было и дня без того, чтобы мадонна не присутствовала в её жизни. И неважно приходила ли она в церковь или просто разговаривало с ней. Она стала частью её жизни. Поселилась в её душе. Да и всю её жизнь можно было бы смело разделить на две части: до встречи с «черной мадонной» и после неё.

Втайне от всех, она называла себя «Мадам Трифе». Эти три «фе» были самыми обычными словами: фиктивная, фальшивая, формальная. Всё это время, начиная с тюрьмы и до встречи с «Чёрной мадонной», всё в ней было ненастоящим. Она была фиктивной женой. Она была вся пронизана чувством вины перед мужем, который столько сделал для неё и дочери, не получив взамен ничего. Кроме её равнодушия.

      Она была фальшивой женщиной. Настоящую женщину в ней уничтожила тюремная камера. Она была уверена, что уже никогда и никому не удастся вернуть к жизни её женскую сущность. Теперь же она могла смотреться в зеркало и видеть в нём прежнюю себя. Почти прежнюю. А раньше это была лишь оболочка. Внутри неё слишком долго царили мрак и холод. Она вышла из тюрьмы, но сама тюрьма поселилась в её душе полновластной хозяйкой. За решёткой, под надёжным замком находились все её чувства и эмоции.

       Она была формальной матерью. Да, она заботилась о дочери, гладила свою малышку по голове, целовала. Но разве ребёнка обманешь внешним проявлением чувств?! Дочь её, как никто, понимала, что с матерью что-то не так. В отличие от мужа, который всё это время вёл себя весьма отстранённо, малышка пыталась достучаться до её сердца. Пыталась, но не могла. Некая невидимая стена не позволяла ей это сделать.

Умом она понимала, что так нельзя себя вести, но в её сердце было столько горя, что она не могла иначе. Самым страшным было осознание того, что на ней лежит какое-то проклятие, которое уничтожает всех тех, кого она любит. Она была уверена в том, что именно её тяжёлая аура сгубила и её любовь. Ей, казалось, что она могла бы защитить дорогих её сердцу людей, только не любя их. Она стремилась заковать своё сердце в броню, лишив его возможности любить.

Каждый день, как мантру, она повторяла про себя самые глупые в мире слова:

– Не люби их. Не люби. Не люби и тогда ничего с ними не случится.

       Спустя какое-то время, пришло понимание того, что мадонна почти исцелила её. Она перестала быть фиктивной женой, фальшивой женщиной и формальной матерью. Именно здесь в Виши она обрела своё настоящее Я. Она не писала писем мадонне. Не молила об исцелении. Она ведь не была больна в обычном смысле этого слова. Её мольба состояла лишь из одного слова: помоги. Мольба была услышана. Мадонна помогла.

У дяди её нынешнего мужа был небольшой особняк недалеко от реки. Там они и поселились, приехав в Виши. Отсюда, буквально, за десять минут можно было дойти до галереи источников, знаменитого театра и казино. Муж фактически заставлял её каждый день пить эту целебную воду, вышагивать пять километров и правильно питаться. Распорядок дня исполнялся ею, как программа для робота. Мадонна вернула ей вкус жизни, краски окружающего мира и способность хоть что-то чувствовать, помимо горечи утрат и потерь.

И ещё, она, наконец-то, смирилась со всем тем, что случилось в её жизни. А случилось с ней то, что было способно сломить не только молодую девушку, но и любое даже более стрессоустойчивое создание.

Она вспоминала тот день, когда она в первый раз вышла замуж. Тогда она была на четвёртом курсе. Его отец снял им кооперативную квартиру в Матвеевском и у неё впервые в жизни появился дом. Отцовскую квартиру в Баку она никогда не считала своим домом. Там хозяйничала её мачеха. Помимо рьяно демонстрируемой ею любви к её отцу, она была одержима идеей стереть все следы того, что когда-то у её обожаемого мужа была другая жена.

Самым большим напоминанием о том, что всё-таки была, было существование его дочери. Она до сих пор помнит побледневшее до синевы лицо мачехи, когда кто-то из её подруг спросил о том, что неужели первая жена её мужа была так же ослепительно красива, как его дочь. После этой стычки она выработала жёсткое правило: её пребывание в отцовском доме должно быть сведено к минимуму.

Единственное, что её спасало – это характер работы отца. Он работал во многих регионах страны, а его теперешняя жена не мыслила себя жизни без бакинской квартиры, своего парикмахера, массажистки, косметолога. Конечно же, она бывала у отца. Но набегами. В целом, ей трудно было испортить её жизнь с отцом вне Баку. Она научилась готовить отцу завтрак и ужин. Обедал он на работе. Он был очень скуп на эмоции. Когда ей было лет пятнадцать, он мимолётом обронил несколько фраз, которые она запомнила на всю жизнь:

– Я никогда никого не любил кроме твоей матери. Это была женщина, предназначенная мне богом. Каждую ночь я, законченный атеист, у кого-то спрашивал о том, за какие заслуги мне её даровали небеса? Я явно был недостоин такого сказочного дара. Но если уж даровали, зачем её у меня так быстро забрали? Я каждый день просыпаюсь с ощущением, что у меня нет какого-то самого важного органа. Жить без него невозможно. А я живу. Вот такой вот урод твой папочка. Я не умею быть ласковым. Я не умею выражать свою любовь. Даже о своей безграничной любви к ней, той единственной и незабываемой, я так и не смог ей рассказать. Я был убеждён, что она и так об этом знает. К чему же слова? Мне кажется, что они всегда всё портят и искажают.

       Дом бабушки тоже не смог стать для неё родным. Бабушка, как и все творческие люди, ненавидела уют и порядок. Хаос был её стихией. Именно в нём она черпала энергию. Её любимой фразой была весьма странная присказка: «Порядок убивает меня». Она ухитрялась при этом оставаться необыкновенной чистюлей. Теперь спустя много лет она понимала, что она была, этаким, «Дон Кихотом в юбке». Ей повезло, что её «Санчо Панса» когда-то сидел с ней за одной партой. На нём висело всё. Он зарабатывал деньги, налаживал быт и не уставал делать комплименты своей жене.

Дед не вынес смерти дочери. Через полгода, после смерти её матери, его не стало. Из их дома исчез уют и порядок. Бабушка вся ушла в творчество, издавала всё новые и новые книги, а дом превратился в захламлённую берлогу. Она любила приходить сюда, но ей трудно было называть это место домом. Удивительно, но в этой безликой квартире в Матвеевском, она впервые поняла, что такое тепло родного дома. Наконец-то, в этом холодном мире у неё тоже появилось своё гнёздышко.

У них была очень скромная, но красивая свадьба. Просто, но безумно элегантно. Свадьба, отражающая стиль жизни её мужа. Он так и не признался ей в любви. Не произнёс столь долгожданных слов. Просто смотрел на неё своими бездонными глазами, полными любви и обожания. Мать Алика накрыла стол в лучших советских традициях. Хрусталь, свечи, крахмальные скатерти и салфетки. Икра, чёрная и красная, и множество закусок. А потом, они уехали к себе.

       С шутливого напутствия Алика: «Ну всё мадмуазель, пора становится моей женщиной и моей женой» и началась их семейная жизнь. В тот вечер она у него так ничего и не спросила. А хотела спросить лишь о том, любит ли он её. Она, всё-таки, была дочерью своего отца и говорить о своих чувствах и эмоциях просто не умела.

Она вспоминала, что, когда поступила в университет, первое, с чем ей пришлось столкнуться, это было просто безграничное мужское внимание. С этим что-то надо было делать. Оно отравляло всё её существование и превращало её жизнь в борьбу за выживание. Она упорно не желала быть ни чьей-то протеже, ни чьей-то любовницей, ни чьей-то женой только потому, что какой то мужчина счёл её достойной своего внимания.

Она нашла прекрасную форму защиты. Никто не рискнёт ухаживать за девушкой, которая нелепо выглядит. Её свитера, связанные из остатков разноцветной пряжи, её мини платья, сшитые из лоскутков, её сарафаны, украшенные косичками всевозможной длины и яркими пуговицами, шокировали всех. Когда же она явилась на факультете в платье, сшитом из старого мешка из- под сахара бабушку, пригласили в деканат. Она, как всегда, поставила вопрос ребром:

– А что же вас шокирует? У моей внучки нет времени и средств, чтобы найти себе другую одежду. Подручные материалы, спицы, крючок и старенькая машина Зингер позволяют ей выглядеть только так.

И вот тут-то прозвучало это странное слово «эпатаж». Оказывается, после того как она перестала раздражать преподавателей своими рассуждениями об искусстве, выбивающимися из жёстких советских канонов, она опять ухитрилась отличиться своим неподобающим советской студентке внешним видом. С точки зрения декана всё её поведение и эта странная одежда были всего лишь желанием выделиться. Показать, что она не такая как все. Одним словом, эпатаж. Дома бабушка вынесла ей суровый приговор:

–Займи свои мозги чем ни будь. Иначе ты доиграешься и тебя выгонят из университета. Человеку без диплома трудно выжить.

Вечером того же дня, сменив гнев на милость, бабушка повела её в гости к своим друзьям художникам. Это были две мастерские, объединённые общим коридором. Здесь отмечали чей-то день рождение. Её поразила прежде всего высота потолков. А где-то высоко-высоко висели работы, которые удивляли и цветом, и формой. Когда она подняла глаза кверху, чей-то насмешливый голос сказал:

– Нравится? Конечно же, нравится. Не может не нравиться. Ведь это русский авангард.

Потом он задал ей вопрос, сразивший её наповал:

– Помогает?

– Что?

– Все эти тряпки на тебе. Это ведь форма защиты. Я сразу понял, почему ты вырядилась огородным пугалом. Но это защита только от дураков. Такую красоту скрыть невозможно.

Она покраснела. Его нахальство и проницательность не могли не шокировать. От этого человека за версту несло опасностью. Очень притягательной опасностью

Говоривший представился Аликом. Кивнув в сторону бабушки, спросил:

– Мама или бабушка?

Пришлось отвечать:

– Мама давно умерла. Бабушка.

Оставив её, он подошёл к бабушке, поцеловал ей руку и представился. Она сразу заметила, что бабушкины глаза сверкнули недобрым огнём. И тут же объявила, что они должны уходить. Но избавиться от молодого человека оказалось не так уж просто. Он уже был внизу, рядом со своей машиной. И предложил довезти их до дома.

Вот таким банальным образом начался её роман с этим ослепительным молодым человеком. У него было столько ума, обаяния и чисто мужского шарма, что он очаровывал всех лишь только одним своим появлением. Что уж говорить о какой-то студентке.

Она, наверно, никогда в своей жизни ни с кем столько не разговаривала сколько проговорила с ним. Он был всего на 5 лет старше неё, уже успел закончить Суриковский институт. Честно признавался, что он весьма посредственный художник. Больше всего он подшучивал над самим собой. Его же знания в области искусства просто поражали. При этом сам он с сарказмом говорил, что именно его познания привели к тому, что он не способен создать что-то по- настоящему талантливое.

– Понимаешь, я в любой работе вижу влияние тех, кто уже успел сказать своё слово в искусстве. Знания сковывают мои фантазии. И чтобы я ни сделал – я всегда вторичен. А это просто трагедия.

Алик её воспитывал. Без нажима. Ненавязчиво. С чувством, толком и расстановкой. В его глазах плясали черти. Он всё время улыбался и говорил то, что она никогда ни от кого не слышала. С ним московские музеи переставали быть хранилищами «мёртвого искусства». Иногда он совершал провокационные поступки. Например, заставлял её зажмуриться. А потом, какими-то переулками, вёл её к дому Мельникова и приказывал:

– Открывай глаза.

Он мог говорить о великих художниках просто и обыденно. Поражали детали. Например, рассказывая ей о супрематизме, он мимоходом замечал, что когда Татлин пришёл на похороны Малевича, то сел в первый ряд и свистящим шёпотом сказал:

– Притворяется сволочь.

И навзрыд заплакал.

Алик знал где продают самые вкусные сосиски в Москве, где самые красивые пирожные, где можно купить горячие, посыпанные маком бублики. Он знал всё. Он мог забрать её с занятий, уже выстроив какой-то хитроумный план того, как он будет её развлекать, просвещать и даже кормить. Её стандартный распорядок дня: дом- университет – дом, полетел в тартарары. Домой она приходила только ночевать. В один из таких поздних приходов бабушка, застав её в ванной, опять задала один из своих каверзных вопросов:

– А ты знаешь, что у него репутация очень опасного человека с сомнительными связями? О его отце ходят легенды непонятного толка. Ну и, наконец, он известный бабник и сердцеед. Как говорят у нас в деревне, он всего лишь красавчик из категории «поматросит – бросит».

Все её попытки убедить бабушку, что их ничего не связывает кроме дружбы, вызывали у неё лишь иронический смех: