Читаем Чемодан. Вокзал. Россия онлайн бесплатно

Annotation

Первая часть

1.

2.

3.

4.

5.

6.

7.

8.

9.

10.

Вторая часть

1.

2.

3.

Третья часть

1.

2.

3.

Нет в России даже дорогих могил,

Может быть, и были – только я забыл.

Нету Петербурга, Киева, Москвы –

Может быть, и были, да забыл, увы.

Георгий Иванов

Первая часть

1.

Немцы были в сером, провожающие – кто в чем, а я – в голубом, очень холодном пальто с лоснящимися пятнами на локтях и плохо зашитой дыркой от ножа чуть выше левого кармана.

Перрон был неширокий, но умело заплеванный. Поезд дымил, рычал и всем видом показывал, что вот-вот отправится, хотя все, включая машиниста, знали, что раньше, чем через полчаса, он с места не двинется. В вагон, отправляющийся дальше куда-то в тыл, лезли солдаты с баулами из роты, предназначенной для переформирования. Солдаты деловито пыхтели по-немецки и совершенно не замечали, что пассажиры из Смоленска еще не вышли. Судя по тому, что местных женщин в коротких, еле греющих советских пальтишках собралось примерно столько же, сколько и солдат, на переформирование рота шла уже очень давно. Они обнимались, галдели, поручик с перевязанной головой, то и дело окрикивавший солдат, сам отбивался от брюнеточки в валенках. Особенно напирали обмотанные бинтами солдаты с обморожениями – для этих война уже закончилась, и каждая минута, проведенная вдали от дома, была пустой тратой времени.

Убедившись, что, держась обычных галантных манер, на этой станции никогда не выйду, я перемахнул из тамбура на перрон через головы карабкающихся солдат и принялся распихивать толпу провожающих при помощи своего чемодана и дорожного саквояжа старика. Добравшись до первого фонаря, я сунул руки в карманы, а чемодан и саквояж поставил на асфальт и прижал коленями. Наконец из поезда выбрался старик:

– Вот поэтому я говорю: никаких интрижек в командировках. С такой-то организацией движения транспорта. Чего вы кривитесь? Идите, идите.

Он выглядел помятым, отряхивал испачканные об толкающихся солдат рукава пальто и больше всего походил на усатого чернявого воробья. Когда я устраивался в его агентство, он больше походил на павлина, а круг его при каждом удобном случае декларируемых принципов был так широк, что включал даже геополитические вопросы. Женщины – плохие заказчики. Шантаж вредит репутации. Никаких дел с немцами вести нельзя. Достаточно сказать, что нанял он меня под тем предлогом, что, видите ли, плохо помнит русский язык и испытывает проблемы в разговоре с клиентами с кресов. Последний раз в Варшаве он был в сентябре 39-го и с тех пор заговорил по-русски чище меня, а немецкие офицеры и их жены с их маленькими деликатными поручениями стали нашими главными клиентами. Исчез офис на богатой улице, исчезла латунная табличка на двери с переливчатым стеклом, уехала с родителями в Лодзь секретарша со всеми своими скрепками, карандашами, духами и спрятанными на время сидения за столом в тумбочке неудобными парадными туфлями. От всего гардероба осталась брючная пара и жилет. При ходьбе он теперь горбился, а в минуты большого волнения принимался поминутно облизывать нижнюю губу и потирать руки. И только я все так же носил за ним саквояж и подсказывал на ухо имена-отчества собеседников. Он, прищурившись, оглядывался по сторонам, чем-то опять недовольный и на кого-то сердитый.

– Ну что теперь-то случилось?

– Зубы плохие улыбаться.

Он поправил свою черную шляпу и отобрал саквояж. Там поверх смены белья лежал фотоаппарат, детали для проявки фотографий, засаленный бумажный сверток с недоеденными бутербродами и план пути к нужному дому.

Мы свернули с перрона в сторону и, обогнув здание вокзала, где людей тоже было полно, вышли на узкую улицу, ведущую в город. Небольшая площадь перед вокзалом была заполнена сторожащими свои санки подростками в теплой верхней одежде всех возможных сортов залатанности и нелепости. В отсутствие извозчиков, они чувствовали извозчиками себя и действовали соответствующе: громко переговаривались, сплевывали семечки, передавали друг другу обслюнявленные папиросы и похабно звали покидающих вокзал женщин прокатиться на санках. Женщины в основном отказывались.

Мы перешли реку по только недавно восстановленному немцами мосту. Он был весь в строительных лесах, а на промасленной железной балке возле него сидели три человека в форме Тодта и сосредоточенно курили. Куда дальше идти, мы не знали, поэтому осведомились у регулировщика. Регулировщик молча повернул раскрытую ладонь налево, в сторону не засаженной даже деревьями пустой горки, на которую так и просилась какая-нибудь церковь покрупнее. Эта церковь обнаружилась дальше по улице, вдруг превратившейся в небольшую площадь, – огромная, с тремя сверкающими даже без солнца куполами, она как будто вызывалась попасть под советскую бомбежку. В брусчатку перед трехэтажным зданием, в каких раньше располагались окружные суды, был врыт деревянный стенд с веселенькой надписью готическим шрифтом «камерад!», а что «камерад!», я уже читать не стал.

Мы перешли небольшой рукав реки по каменному мосту. Следом за нами приехал трамвай и, охнув на повороте, пополз в гору. Мы двинулись за ним. На задней площадке трамвая стоял, ежась, молоденький офицер без пальто и курил, щурясь на небо. Мы прошли мимо клуба, возле афиши которого о чем-то шушукалась компания девушек, по-видимому, старшеклассниц. В клубе давали каких-то «Змагаров», но девушки озирались на ту афишу, где было расписание танцев. Из длинного обветшалого и крашенного свежей серой краской двухэтажного здания под вывеской «Солдатенкино» вышли два тощих маленьких немецких солдата, почему-то с горбушками хлеба в руках. Мимо на мотоцикле с кареткой проехали еще два немца, они были с поднятыми меховыми воротниками и в меховых шапках, а поперек спины у каждого была винтовка. Серая вата туч висела прямо над домами.

Мы прошли квартал и свернули в сторону набережной. Следом за несколькими обычными губернскими домами появилась советской постройки вытянутая конструктивистская коробка в четыре этажа и без балконов, а за ней из-за деревьев выглянул небольшой, крашенный серо-салатовой краской, дореволюционный еще дворец. Мы прошли через заваленный нерасчищенным снегом пустырь, посреди которого, огороженная покосившимся заборчиком, стояла колонна, увенчанная двуглавым орлом, и вышли к желтому двухэтажному дому с балкончиком. Парадный подъезд как был заколочен всю советскую власть, так и оставался заколоченным, поэтому пришлось по навалившему за ночь снегу пробираться к черному ходу. Лестничная клетка была темная, с грязным полом в черно-белую шашечку, а нужная нам дверь была выкрашена густой зеленой краской, слезшей кое-где на углах. Я нажал вихляющую под пальцем кнопку звонка, и тот неприятно задребезжал.

Частный сыск – работа для разжалованных за пьянство или попавших под горячую и несправедливую руку нового начальства полицейских. Но старик пришел в дело с противоположной стороны. При царе, а потом при немцах он занимался тем, что выбивал из людей долги, ломал им конечности и следил, чтобы эту нехитрую работу выполняли его подручные. Название его должности могло не выдавать ничего опасного – коммивояжер магазина, торгующего товарами в кредит, новый помощник начальника охраны завода, где как раз началась забастовка рабочих, – но его ухмылка и тихий, всегда как будто издевающийся над собеседником голос выдавали его, конечно, даже перед самыми ненаблюдательными собеседниками.

В двадцатые, когда возраст уже стал давать о себе знать, он обнаружил, что все серьезные довоенные сыскные и охранные агентства куда-то из Варшавы испарились, и на их место выползла всякая мелочь со штатом из много о себе возомнивших поручиков в отставке. Тогда он и завел себе респектабельный офис с секретаршей, а со своими прежними заказчиками стал встречаться не в пустынном доке после заката, а с сигарой и у камина. Эта роль ему удивительно шла, со временем он весь ей отдался, и когда я его встретил, он уже был стариком. Выдавали его лишь оговорки давно знавших его людей и немногочисленные фотографии, которые я самовольно вытащил из запечатанного, предназначенного для сожжения вместе с другими ненужными вещами бумажного пакета в доме его умершей в 1938-м в дорогом варшавском доме престарелых матери. Он их, видимо, слал ей в Белосток первые годы в столице, чтобы показать, что хорошо устроился. А может, просто просил денег.

После трех звонков старик уже собрался было лезть в карман и проверять, та ли квартира, но тут в доме послышался топот, а потом дверь открылась. В проеме стоял толстый мужчина с гладко выбритыми, по-собачьи обвисшими щеками, аккуратно уложенными черными волосами и ужасно грустными глазами.

– Леонид Фомич, я полагаю, – сказал старик и протянул мужчине руку.

– Туровский, – дополнительно представился тот и сладко зевнул. – Очень приятно. Начальник полиции.

– Извините за опоздание, поезд задержался,– произнес старик, когда стало ясно, что мужчина сам не собирается никуда из дверного прохода уходить. – Вот наш маршбефель.

Туровский пробежался глазами по командировочному бланку старика, куда тот был вписан под ненастоящей своей фамилией, а я и вовсе значился как «и еще один человек».

– Никаких проблем. Я тут отлично устроился. Пока ждал вас, прикорнул, – он неопределенно махнул рукой внутрь дома, уступил нам дорогу, и мы вошли в квартиру, где едва сутки назад привлеченный приоткрытой дверь сосед прямо как был, с мусорным ведром в руках, со свисающими из-под накинутого на плечи пальто подтяжками, обнаружил два еще не остывших трупа.

2.

Мы развесили пальто в темном коридорчике и, встретив отрицательный кивок Туровского насчет разуться, прямо так в башмаках вошли в большую комнату. В комнате помещались диван, пианино, сложенная ширмочка с китайскими узорами на ткани, огромные, судя по обтертым и расцарапанным краям, притащенные неумелыми грузчиками в спешке и из чужого дома напольные часы с маятником, патефон и телефон на комоде с кружевной салфеткой, а на стене висела выцветшая картинка с лодкой, подплывающей к небольшому каменному острову. На полу лежал давным-давно истоптанный ковер из какого-то присутственного места. Из-за затягивавшего все окна на манер паутины слоя тюлей в комнате стояли потемки. Это была не гостиная, а тщательно, в спешке и поперек всякой разумной логики воссозданый сон о буржуазной несоветской жизни.

Туровский вернулся из кухни с табуретом в руках, поставил тот между диваном и пианино и зачем-то взобрался под потолок.

– Вот тут нашли покойного. По-видимому, убийцы поставили его на стул, вот как я стою, накинули на шею петлю, а затем вынули стул и ушли.

Откуда-то с люстры Туровский действительно взял толстую разрезаную возле узла веревку и накинул себе на шею. Затянул, похрипел, высунул язык, а потом спрыгнул на пол.

– Почему вы, собственно, говорите «поставили»? Это что же, не самоубийство? – спросил старик.

– Может, и самоубийство, почему нет. Видите, вон там, вон, за диваном, где сейчас моя сумка стоит?

Мы со стариком заглянули за диван.

– Вот там лежала жена покойного с проломленным черепом. Сам покойный тоже с проломленным черепом. Может быть, они с разбегу друг другу лбы порасшибали, как, знаете, бараны делают. Но это вряд ли. Скорее всего, кто-то третий их ударил. Да у нас и орудие есть – тут вот возле дивана валялся весь забрызганный кровью молоток.

Мы со стариком похмыкали.

– Сколько, вы думаете, было убийц?

– Один – вряд ли. Двое, скорее всего, слишком уж мороки много для одного. Хотя следов никаких нет. Разулись они, что ли, не знаю.

– Как убийцы проникли в дом?

– Замок не поврежден, окна тоже. Отмычка, вероятно.

– А не хозяин ли сам открыл?

– Вряд ли. Никаких следов борьбы в прихожей нет, зато в спальне полно. Пойдемте в спальню?

Старик кивнул, и они отправились в спальню. Я отодвинул штору и выглянул во двор. Из-за густых кустов и приземистых кривых яблонь перед домом трудно было разглядеть даже пустырь, не говоря уже об окнах других домов. Если кто и видел мужчин, заходящих в подъезд, то разве что случайно и мельком. Старик и Туровский вернулись из спальни.

– И когда было совершенно убийство?

– В шесть вечера Брандт ушел из ратуши. В десять вечера из редакции вернулся домой сын погибших, Александр Львович Брандт. Он позвонил сразу мне.

– Постель уже была ведь расправлена?

– Да, – подтвердил Туровский. – Оба убитых были уже в пижамах. Я немного знал Льва Михайловича и могу вам сказать, что, это значит, было не меньше девяти.

Они оба похмыкали. Убийство, совершенное в комендантский час, означало, что у убийцы должен быть пропуск на случай задержания патрулем.

– Что-нибудь украдено?

– Возможно, какие-то бумаги – Александр Львович только мельком проглядел стол, надо будет потом попросить его составить что-то вроде описи. Но ничего ценного не пропало. Да и не было ничего ценного – тут мебель-то вся пустая стоит. Они были совсем бедными, а на зарплату даже и заместителя бургомистра ничего особенного не купишь. Пару шляпок жене купил, да себе костюм. До войны они в Архиерейской даче снимали одну комнату на троих. А так это квартира кого-то из партийных начальников. Убежал в первый же день войны, ну вот они и вселились. Вообще, немцы такое не одобряют, но насчет Брандта закрыли глаза.

Старик оглядел путь от спальни до прихожей. Туровский понял его мысль и снова заговорил:

– Убийцы направились в спальню, там была недолгая борьба. Брандту нанесли удар, – Туровский нанес воздуху удар. – Потом тело оттащили в гостиную и положили возле комода. Один убийца сходил за табуретом, другой достал приготовленную веревку и закрепил ее на люстре.

Туровский поочередно притащил воображаемое тело, положил его возле комода, сходил на месте за воображаемым табуретом и, как лассо, закинул воображаемую веревку на совершенно настоящую хрустальную люстру.

– А где все это время находилась жена? – остановил его старик.

– В ванной. Она была в купальном халате, когда ее нашли.

Старик покивал головой. Убийцы, очевидно, не знали, что в доме будет кто-то, кроме Брандта, и после убийства его жены не придумали ничего до такой степени, что просто ушли, бросив все, как вышло. Это были люди в равной степени умелые и недалекие. Они легко и без колебаний убивали, причемпо предварительному плану, но были не в состоянии самостоятельно в этот план внести хоть какие-нибудь логичные изменения. Если из этого что и следовало, так то, что настоящий заказчик в убийстве не участвовал.

– Что соседи?