Читаем Человек тысячи имен онлайн бесплатно
Человек тысячи имен
Людмила Норсоян – пионер технологичной моды в России, создательница дизайнерской одежды из наноматериалов, консультант звездных российских модельеров, основательница образовательной платформы Fashion Factory School и теоретик моды. За ней следят известнейшие лица fashion-индустрии и начинающие дизайнеры, у нее берут интервью крупнейшие российские издания. И сегодня практически невозможно поверить, что когда-то она приехала в Москву, не имея при себе ничего, кроме набитого книгами чемодана, ночевала на Казанском вокзале, работала грузчицей на овощебазе и мыла в больницах полы. Эта история про девочку Кусо из Бугуруслана, которая стала Людмилой Норсоян – известнейшим в России дизайнером инновационного трикотажа.
Документальная литература / Биографии и МемуарыТруд Марии Георгиевской может стать идеальным корпоративным сувениром Fashion Factory School, как книга о Яндексе, которую вручают каждому новому сотруднику. Или (а может быть, «и») встать в один ряд с «Феноменом Zara» упоминаемой в книге Ковадонги О’Ши в разделе «Биографии людей моды». С последней текст Георгиевской роднит принцип повествования: покрытый глазурью авантюрный панегирик.
Прозрачная глазурь лежит не только там, где она могла бы не подпустить читателя ближе, чем надо (как на страницах о ранних голодных годах) – вот там как раз не всегда, но попадаются красноречивые детали. Однако пропускающая свет, но не дающая читателю пройти дальше твердая корка окружает все повествование целиком, как скорлупой. Особенность стиля сама является краской в этом портрете: она удивительно напоминает стиль общения Людмилы, ее готовность светить, как Солнце, всем, но держать дистанцию ради уровня общения и (с точки зрения сохранения энергии) самой себя.
У книги нет структуры в привычном понимании этого слова. Главы размечают повествование так же условно, как ночи – хитроумно удлиненную жизнь Шахерезады. Знакомые и подписчики Людмилы при помощи этой книги восстановят цепочку событий: от детства в Бугуруслане до сегодняшних визитов в грузинский монастырь. Незнакомых ждет вдохновляющий пример, как из российского медвежьего угла улететь в космос, имея на старте всего лишь талант и пару спиц.
«Это стоит как космический аппарат, – говорит Людмила Норсоян, доставая прозрачную пряжу с вплетенными в нее сверкающими нитями. – Это Ангел Счастья, он сделан из оптоволокна, которое будет светиться. Эта работа посвящена моему онкологу».
Ангелы Норсоян – манифест борьбы с раком и неистребимой жажды жизни. Она создала двенадцать арт-платьев из инновационного текстиля и трикотажа, каждое из которых представляет одну из граней стремления к вечности: преодоление, познание, обретение смысла, цифровое бессмертие, счастье, безмятежность, возрождение, невинность, свет, поиски пути, сердце, бесконечность. И к каждому подобраны свои материалы, неожиданным образом сочетающиеся между собой. Например, Ангел Пути связан из мохера и залит в светоотражающую пленку, Ангел Обретения Смысла – из кевлара (негорящего материала) и светоотражающего полотна, а Ангел Познания и вовсе родился благодаря союзу стекла и полиэстера, переплетенных в QR-коды с зашифрованными строчками Альфреда Теннисона «Бороться и искать, найти и не сдаваться».
Пока я пью чай в гостях у Норсоян, Ангелы мирно спят в большом деревянном чемодане под столом, и я почти слышу трепыхание их крыльев и дружное сопение носов. Они занимают мой ум, но проект Людмилы – это настолько большая тема, что мы уделим ей отдельный вечер, а может, и два, когда придет время. А пока – надо составить таймлайн, который станет основой для будущей книги.
Людмила сидит напротив меня на деревянном стуле, сложив руки на коленях, и в деталях расписывает этапы своей жизни по годам. Вообще, идея выстроить пройденный путь линейно ей, очевидно, не нравится. По ее словам, с возрастом понимаешь, что даты сами по себе ничего не значат, и прожитые годы ты оцениваешь не этапами, а важными точками, иными словами – «квантовыми скачками». «События идут друг за другом, но календарность их тебя уже не интересует. Тебя интересует судьбоносность этих событий», – терпеливо объясняет она. Я слушаю с интересом, но не забываю про читателя, которому я должна рассказать, как и когда происходили эти скачки: в какой момент она сидела в коробке возле кафедры своей бабушки, пока та вела уроки русского языка, почему только в четыре года увидела снег и заговорила по-русски, кто такие баба Маруся и баба Серафима и почему они, не родные маленькой Кусо бабушки, учили ее прясть пряжу и делать кровяную колбасу. И да, кто такая Кусо?
Людмила смотрит на меня со скукой: правила она не любит, но если надо, то надо.
Грузинские дети при рождении получают два имени. Первое призвано обвести вокруг пальца темные силы – оно считается официальным и указывается во всех документах. Второе знают только члены семьи и самые близкие люди, это как бы «настоящее» имя, по которому можно достучаться до души его носителя. Имя Норсоян для «чужих людей и злых сил» – Людмила. «Милая людям» – это меткая характеристика человека, о котором я пишу. Второе ее имя – Кусо, так ее зовут в семье. Его значение долго оставалось загадкой для Людмилы, пока ее добрая подруга Анна Миминошвили не помогла раскрыть его тайну. После долгих поисков ей удалось найти, что в переводе с мингрельского Кусо – что-то вроде «только что оперившийся, мокрый, ощипанный, глазастый, с огромным клювом птенец». Думаю, это не могло не наложить свой отпечаток на судьбу Норсоян.
Она родилась в 1963 году в грузинском городке, названном в честь революционера Цхакая (ныне – Сенаки). Глядя на такую же бунтарку Людмилу, регулярно получающую выговор от своих онкологов за очередные встречи, лекции и поездки, я понимаю, что она истинная дочь своей малой родины.
В Цхакае новорожденная Кусо пробыла недолго. Там у нее остался дедушка, к которому она позднее наведывалась, но на воспитание почти сразу ее передали в заботливые руки двоюродной бабушки Кики (официальное имя – Кёния) Цхвитава. Женщина жила в небольшом домике в горном селении Поцхо Эцери, наполненном ароматами цветов, шумом реки и самым синим на свете воздухом. Кики подарила Кусо образцовое деревенское детство, которое сегодня можно увидеть разве что в кино. Бабушка преподавала в местной школе русский язык и литературу, она была одинока, и ей не с кем было оставить Кусо во время работы, поэтому девочка ходила на занятия вместе с ней. Уроки проходили в маленьком деревянном домике с огромными окнами. В классе располагалась кафедра учителя, рядом с которой бабушка Кусо ставила коробку, где ребенок радостно копошился со своими игрушками во время уроков.
«На переменках дети вытаскивали меня из коробки и играли со мной. Подсаживали на высокие ветви инжира, и оттуда я кидала плоды. Учили смешивать сок из узлов на листьях дуба с ржавыми гвоздями, добавляя созревшие ягоды дурмана, – так в деревне делали чернила. Брали меня на праздник давки первого винограда – в центре деревни крестьяне заполняли первым урожаем деревянные корыта, а мы ножками, ножками давили первый сок. А в ночь летнего солнцестояния жгли огромные костры и прыгали через них – малышей вроде меня брали на руки», – вспоминает Людмила.
Вечерами Кусо тихо сидела у бабушкиных ног, пока та читала, и смотрела в очаг, где запекалась кукуруза, которой в том крае было много. Местные собирали ее и ходили к мельнику молоть муку. Дети тоже помогали с работой в поле. «Я вспоминаю запах кукурузных початков, мозоли на крохотных детских пальчиках и пыхтение – не так-то просто лущить и вытаскивать непослушные зерна и ссыпать их в огромные дерюжные мешки! Потом – мешки на тележку, в которую впрягали задумчивого печального ослика, и вперед, неспешной трусцой на мельницу, где и мельник, и мельница его, и скрипучие мельничные жернова – все посыпано белесой мучной пылью и пахнет… пахнет так, что сейчас, пятьдесят лет спустя, я встаю и иду на кухню – доставать мешочек кукурузной муки и печь чуреки…».
В четыре года девочка уже умела читать и писать по-грузински. «На бытовом уровне я до сих пор понимаю, о чем идет речь, когда рядом говорят на грузинском, хотя с четырех лет не писала и не говорила на этом языке. Я даже могу прочитать грузинский текст, хотя ни слова в нем не пойму. Я помню буквы – детская память в них вцепилась».
Кусо не было еще и пяти, когда ее жизнь круто изменилась. Под Новый год к бабушке приехали незнакомцы. Молодые мужчина и женщина представились ее родителями и сказали, что теперь она будет жить с ними. Саму малышку никто не спрашивал. Ее посадили в машину и увезли на Южный Урал в город Бугуруслан. Кусо не сразу поняла, что случилось, а поняв, испугалась. Она затосковала по бабушке и попыталась бежать через степь в родной дом, но ее быстро поймали. Она пробовала снова и снова, но однажды сдалась. Спустя пятьдесят лет она все же найдет дорогу к тому маленькому домику в грузинской деревеньке, но путь к нему будет извилистым и долгим.
***
Несмотря на тоску по Грузии и бабушке, Людмила смогла полюбить Уральский край, поразивший ее красотой смены сезонов. Золотой осенний лес, ковыль поздним летом, дикие степные звери – художник внутри Кусо ликовал и впитывал палитру окружающей природы. Ее любимым временем года стала зима.
Эта страсть перейдет и в ее дизайнерские коллекции, отличительными признаками которых станут простота, обилие мохера и определенный набор «базовых» цветов: белый, серый, черный и всполохи красного – отсылки к рябине, калине и снегирям.
Позже проницательные японские партнеры назовут ее «женщина-зима» и подарят набор визиток, где ее имя будет написано на японском: рю-до-ми-ра. В переводе на русский это означает: «маленький дракон у воды, который еще не проснулся».
По весне из бугурусланских берегов выходила неуемная речка Кинель, о которой даже сложили легенду. Кинель была названа в честь башкирской красавицы, дочери богатых родителей. По легенде, девушка без памяти влюбилась в бедного пастуха, и чувство ее было взаимным, но этому союзу противился отец. Понимая, что его не переубедить, отчаявшаяся девушка бросилась в реку, принявшую ее печали. С тех пор каждую весну Кинель выходила из берегов – видно, в поисках возлюбленного. Местные жители, привыкшие к такому характеру красавицы, в дни половодий перемещались между домами на лодках.
Когда слушаешь воспоминания Норсоян о детстве на Урале, кажется, что попадаешь в долину Муми-троллей с их сказочными штормами, волшебными шляпами и песочными львами. Природа тех мест придает особое настроение ее рассказам. Однако другие ее истории напоминают роман Гарсия Маркеса «Тысяча лет одиночества», пропитанного отчуждением и безысходностью. Жизнь с матерью и отцом стала настоящим испытанием для свободолюбивой Кусо.
Родители Норсоян были людьми строгими и серьезными. Ее отец занимался одним из немногих разрешенных в то время «бизнесов» – он был бригадиром и возил по Советскому Союзу строителей, которые выполняли небольшие подряды в колхозах, деревнях и городах. Он был энергичным человеком, рвавшимся к знаниям, и, когда Кусо исполнилось 17 лет, поступил в строительный техникум. Мать Кусо окончила школу с золотой медалью и работала в статистическом центре. За всю жизнь она не покинула Бугуруслан, оставаясь верной своему краю.
В доме Норсоян царили свои порядки, и строгость родителей была только частью этой новой жизни. Родители били Кусо. И так было не только в ее семье – Бугуруслан был переполнен детьми, предпочитавшими допоздна бродить по промозглым улицам, чем возвращаться домой, где их ждала неминуемая порка. Логика взрослых была проста: «Меня били, и я вырос человеком, значит, чтобы из детей вышло что-то путное, их надо бить». И такое воспитание приобретало страшные формы, потому что на одной ступени зла остаться нельзя. Нет ничего проще, чем пристраститься к насилию, когда оно безнаказанно.
Причин для побоев не было, а точнее – было множество. Человек, решившийся на насилие, всегда найдет способ себя оправдать. Будничным был тот факт, что четырехлетний ребенок сидит дома в оцепенении и подсчитывает свои промахи: «Бабушка сказала, что я проделала в занавеске дырку, хотя я к этой занавеске даже не подходила. За это меня побьют. Я получила четверку вместо пятерки. За это меня побьют. Я не полила цветы, за это меня побьют». Последним пунктом обычно было, что родители вернутся в плохом настроении. «За это меня побьют». Такая реальность окружала Норсоян, такие истории дети рассказывали друг другу каждый день. Больше поделиться им было не с кем.
Своего дома у семьи Норсоян не было. Они снимали углы у ссыльных старух. За 15 рублей в месяц им предоставляли маленький кусочек дома, отделенный от общей горницы перегородкой, за которой помещались только кровать и стул. Кухня и удобства были общими. В 1967 году такие углы сдавались в застроенном бараками Бугуруслане на каждом шагу.
