Читаем Часы бьют полночь (СИ) онлайн бесплатно

========== Межглавье ==========

Когда в уши ударил привычный визг тормозов, Оля даже не поморщилась.

Метро пахло по-особому: металлом, пылью, людьми. И ещё — этим странным не пойми чем, незнакомым, но приятным. «Запахом метро», о котором знают все, кто живёт в Москве.

Все, но не она. Она-то здесь недавно. Для неё здесь всё в новинку: раньше-то Оля бывала в столице только по большим праздникам. Три часа на электричке в одну сторону, пока доберёшься туда и оттуда — почти целый день пройдёт.

Это сейчас всё иначе. Суетливые люди, широкие платформы и этот непонятный запах. Запах креозота, как заботливо подсказывает интернет, как подсказал бы кто-то ещё, если бы он у Оли всё ещё был. Но его не было.

Кого — его?

Распахнутые, как оскаленная пасть чудовища, двери стальной многотонной махины проглотили Олю, медленно бредущую в толпе других таких же усталых пассажиров — и захлопнулись за спиной. Всё, последняя пересадка. Оставалось только обессиленно повалиться на сиденье, поставить на колени маленький студенческий рюкзачок из чёрного кожзама и прикрыть глаза. И ждать, пока поезд доедет до её станции, конечной.

Сквозь полусомкнутые ресницы виднелось чёрное, мрачное. Прощальный подарок того, от воспоминаний о котором осталась бледная тень, мимолётное ощущение потери, какое всегда возникает, если вспоминаешь о чём-то важном и ушедшем. Будто мысль ищет заветную ниточку — и, не находя её, проваливается в пустоту.

Оля закрыла бы глаза окончательно, но не решилась: уставшая за день, она бы так и заснула здесь, в вагоне, пока поезд летит по тоннелю, и за его окнами виднеется то, о чём даже не догадываются простые пассажиры.

Она бы тоже не догадывалась, если бы…

Если бы — что? Воспоминания продолжали ходить вокруг до около, но Оля не могла вспомнить чего-то важного, чего-то нужного и дорогого. Словно из памяти аккуратно удалили огромный участок, оставив все ниточки, что тянулись к нему, болтаться посреди пустоты.

На всякий случай Оля проверила список контактов, но никакой подсказки тот ей не дал. Блёклые лица, блёклые люди. И среди этой серости, однообразной, точно осенняя слякоть — пятна, тёмные, как мазут.

Она осторожно оглянулась по сторонам, выискивая «особых» пассажиров. Не только пассажиров, конечно: то, что заглядывало в окна, пока поезд нёсся на полной скорости, тоже заслуживало внимания. Но от него Олю, по крайней мере, отделяло несколько сантиметров толстого металла и стекла. Хоть какая-то защита — хотя, понятное дело, такое для этих тварей не проблема.

Смотреть приходилось мимолётно, как бы ненароком. Они безвредны, пока их не видишь, но она видит, и единственный способ избежать беды — ни взглядом, ни случайным движением мимических мышц не выдать своего знания.

Кто подсказал ей это? Оля не помнила.

Взгляд привычно пробежался по стройным рядам пассажиров: сидящих, стоящих, привалившихся к поручню, точно больные. И ни на миг не остановился, когда один из мирных горожан неожиданно облизнулся, демонстрируя чёрный, вытянутый, как у ящерицы, язык.

Оля даже не повела бровью. Таких ей каждый день встречалось много, и бояться их — значило только лишний раз тратить нервы и подвергать себя бессмысленной опасности. Страх они чуяли получше любого случайного взгляда.

Поезд дёрнуло, и она, погрузившаяся было в собственные мысли, вскинула голову, будто боялась заснуть. Встретилась глазами с чернотой за окном, где клубилась тьма, слишком густая, чтобы быть простым нагромождением кабелей. Тьма, скалящаяся десятками глаз и ртов, тьма, у которой — ей показалось это всего на миг, но показалось же! — было его лицо.

Оля всё-таки вздрогнула — и это было ошибкой.

========== Глава 1. Это ноябрь ==========

Под ногами противно хрупало. Мелкие льдинки, потрескивая, бились на куски под подошвами толстых зимних сапог — но менее скользко не становилось. И ведь вроде бы даже не зима ещё, ноябрь на дворе, начало ноября, в это время порой ещё трава растёт. А тут такое.

Каждое утро первой недели новой четверти начиналось с рискованного путешествия в школу по тонкому льду. Тонкому, скользкому и накатанному. Чуть зазеваешься — поскользнёшься, с размаху ударишься копчиком, изгваздаешь куртку. И в школе потом грязной сидеть, и больно ещё с полчаса.

Оля выдохнула в воздух облачко пара и взмахнула руками, пытаясь сохранить равновесие и проклиная сезон гололедицы на чём свет стоит. Мелкие тени, её верные спутники в каждом из утренних походов в школу, шарахнулись в сторону: она чуть не спихнула одну из них варежкой. Неопасные, нестрашные. Её боятся больше, чем она их — но чуют, заразы, видящего, и лезут к нему из чистого любопытства.

Она уже начинала разбираться, и ей это нравилось, несмотря на опасность. Нравилось наблюдать, как мелочь, соревнуясь, кусает друг друга за хвосты и стайками пасётся у гаражей: греет несуществующие уши школьными сплетнями. Нравилось замирать, когда над головой неспешно, как воздушный кит, проплывало что-то несказанно огромное, на миг застилая своим телом хмурое зимнее солнце. Настолько огромное, что тоже уже неопасное: что ему какие-то людишки?

Женька оказался прав: смириться с новой картиной мира действительно оказалось несложно. И она смирилась и даже начала получать удовольствие.

Между лопатками ударило твёрдое, холодное, и Оля всё-таки потеряла равновесие. Тонко взвизгнула, неловко взмахнула руками, с размаху ударилась коленками о чёртов лёд: те протестующе заныли. Обернулась через плечо, заранее внутренне закипая.

— Какая паскуда снежком кинула?!

Небольшая стайка ребят помладше взорвалась издевательским хохотом. Оля не успела даже встать: пока ноги разъезжались на льду, пацаны порскнули врассыпную. Только их и видели. Самих бы так по гололёду повозить, придурков малолетних. Желательно носом.

Она заворчала и ещё раз попыталась встать. Сумка тянула вниз, а промокшие колени холодило. Вивла опять будет ругаться, что ученики выглядят как бомжи. Как будто сама на льду ни разу не падала.

— Помочь? — раздалось сверху. Голос был знакомым, и Оля вскинула взгляд вверх, привычно мотнула головой, поправляя лезущую в лицо тёмно-каштановую косу.

— О, привет, — она попыталась улыбнуться, но обветренные на холоде губы отозвались протестующей болью. Вот ведь! Опять гигиеническую помаду дома оставила. — Если не сложно — давай. А то эти мелкие совсем уже страх потеряли.

— Ты про младшеклашек или про хреновину у тебя за спиной? — как ни в чём не бывало поинтересовался Женька, протягивая Оле руку и одним резким движением поднимая на ноги. Та только отмахнулась.

— Хреновина мне что сделает, она маленькая. Младшеклашки, конечно! Снежками кидаются и тут же удирают, пока пытаешься встать, — пожаловалась она. — И ведь на дороге даже снега почти нет, так что в ответ не кинешь. Уф. И спасибо.

— Так на то и расчёт, — заметил одноклассник и усмехнулся. — Не за что.

Он в последние дни вообще изменился. Как будто история, что тяготила его всю жизнь, канув в Лету, наконец-то дала ему свободу. Олю это не могло не радовать. Пусть цена, которую им всем пришлось заплатить, оказалась слишком велика, пусть теперь ей всю жизнь придётся отводить глаза от гротескных изломанных фигур, источающих голод — ничего страшного.

Оля привыкнет. Раньше ей всегда казалось, будто в её жизни, затерянной в сонном подмосковном городке, происходит слишком мало интересного.

Теперь интересного было выше крыши, но она и с ним начала свыкаться.

— Пошли, — позвал Женька, — опоздаем же.

С каких это пор тебе стало важно, во сколько ты появляешься на уроках, хотела было съязвить Оля — но увидела бесформенную громадину, что притаилась в углу и косила на них дурным глазом, и поспешила согласиться с одноклассником. Нечего долго стоять на одном месте, если ты — из тех, кто может видеть всякую нечисть.

Ноги на льду больше не разъезжались, а потом скользкий участок и вовсе закончился, оставив дорогу мокрой и чёрной, всё ещё пахнущей сырыми листьями. Точно октябрь ещё не прошёл, точно не лежит по обе стороны от тропинки грязный ноздреватый снег.

Сугроб взорвался мелкими мокрыми комочками, забрызгав и без того пострадавшую Олину куртку, и из снежного завала показался чей-то любопытный нос. То ли крыса неведомо как зарылась в снег, то ли какая-то из небольших тварей…

— Интересно, — заметила Оля, — когда они изменяют что-то, как это видят обычные люди?

Этот вопрос не давал ей покоя с того самого дня, когда она обрела способность видеть скрытое и ощущать неведомое. Если тварь пройдёт по снегу, чьи следы увидят сторонние наблюдатели? Если швырнуть в чудище снежком, разобьётся ли он о пустоту для тех, кто не способен замечать их?

— Ты меня спрашиваешь? — отозвался Женька. — Если кто и знает ответ, то это ты. Разве нет?

Точно. Он-то их видит с рождения, по праву наследства. Оля нахмурилась.

— Тогда, в твоей квартире… я видела только темноту. Может, какой-то морок? Отвод глаз? Видят, но тут же забывают, что-то вроде того?

Одноклассник только пожал плечами, и снова повисла тишина. Видят, но тут же забывают… о чём-то Оле это напомнило, о чём-то мерзком, точно послевкусие после дрянной еды, о чём-то, что ощущалось, как горечь на языке.

Так возвращаются мыслями к неприятности, которая ещё не случилась, но неминуемо должна произойти, и Оле не нравилось, что она не может о ней вспомнить.

— Мне снился сон… — пробормотала она и осеклась. Сон ли это был? Все, что Оле запомнилось — тягучее, сосущее ощущение невероятной пустоты, которое не давало спокойно мыслить. Кажется, ей снилось, будто она… в метро? Взрослая? И одна?

Оля не сразу заметила, что Женька смотрит на неё, и на его лице застыло неясное сочетание озадаченности и… понимания? Он разом посерьёзнел, и, хотя на улице галдели дети и шумел ветер, ей показалось, что вокруг повисла гнетущая тишина.

Женька подождал несколько мгновений, прежде чем всё-таки поторопить её.

— Так. Сон. И что? Он какой-то странный?

Оля задумалась. Расплывчатое серое марево вспоминалось с трудом: ей будто приходилось прорываться через густой туман, опутавший мысли.

«Словно из памяти аккуратно удалили огромный участок, оставив все ниточки, что тянулись к нему, болтаться посреди пустоты». Чья это мысль? Её же? Или чужая, слишком точная и жестокая, чтобы принадлежать Оле?

— Там… — голос звучал неуверенно: она всё никак не могла вспомнить, что конкретно ей снилось. — Там не было тебя.

И, осознав, как это звучит, спохватилась и быстро добавила:

— Не в смысле во сне. В смысле… вообще. Я там, во сне, осознавала, что тебя нет во всём мире и больше никогда не будет. И лица твоего не помнила.

Женька задумчиво выдохнул пар в прозрачный осенний воздух и потянулся было к волосам — взъерошить их привычным движением — но замер на полпути, вспомнив про шапку.

— Звучит довольно безысходно. Хотя чего ты хотела, ноябрь на дворе. Весь месяц будет всякое странное сниться, и на это не всегда стоит обращать внимание.

Он пытался казаться спокойным, но за последний месяц Оля успела понять: чем более нарочито беззаботно он говорит, тем выше шанс, что на самом деле разговор его глубоко тревожит. Просто показывать эту тревогу вредно, да и опасно: твари чуют страх.

— Думаешь, ничего не значит? — с сомнением протянула она. Сейчас, когда сон начал вспоминаться, внутри опять тягуче заворочалось что-то, похожее на острый осколок. Царапающееся, скребущее изнутри предчувствие: пока всё хорошо, но это ненадолго. Скоро, очень скоро сдвинутся с места огромные стрелки, отсчитывая время до неминуемого.

Оля помотала головой, чтобы избавиться от навязчивых мыслей. Коса привычно хлестнула по щеке, и ей запоздало вспомнилось, что там, во сне, у неё и косы-то не было.

Ну, это уж точно неправда. Остричь волосы — длинную, густую тёмно-каштановую волну — она не согласится никогда.

— Ну, как тебе сказать… — протянул Женька, лавируя между застывших луж. — Со мной ни разу ничего не случалось, хотя снится каждый ноябрь чёрти что. Но я, как ты понимаешь, не слишком репрезентативная выборка.

Оля фыркнула. С недавних пор он чуть ли не каждый день звал её в олимпиадный кружок. На полном серьёзе утверждал, что математика помогает держать тварей подальше: стоит начать нервничать — придумываешь какой-нибудь пример и пытаешься решить в уме.

Всё было бы нормально, оставайся у неё хоть какое-то время на олимпиады в перерывах между репетиторами и кружками. Экзамены на носу, девятый класс, и, если она хочет остаться в лицее — надо приложить усилия.

«А то ты не знаешь, что олимпиадникам дают поблажки», — резонно возражал в ответ на это Женька, живой тому пример. И Оля мялась, боясь прыгать в неизвестность, менять репетиторов на олимпиады: а если не выйдет, а если среди остальных ребят в олимпиадном кружке она окажется полной дурой?

Решиться казалось сложнее, чем смотреть в глаза твари из пространственной петли, сжимая в руках обломок ножа. И даже сложнее, чем ломать собственное видение мира, заставлять себя поверить, увидеть и ощутить чудовищ вокруг себя — и бросаться вперёд, в кишащую демонами тьму.

Она не боялась чудовищ, но боялась показаться глупой и слабой, и Женька никак не мог этого понять. Да Оля и сама не могла.

— Короче, — закончил Женька, когда она так и не ответила на реплику о репрезентативной выборке, — это ноябрь. Всякое может случиться. А может и не случиться. Чёрт его знает.

Вдали серел унылый забор физико-математического лицея №6.

========== Глава 2. Лай ==========

Оля кипела. Злиться было нельзя — на улице тварей всегда водилось много, и любая из них могла соблазниться бурными эмоциями и прилипнуть так, что не отвяжешься потом — но она всё равно злилась.

— Да погоди ты, — Стаська, запыхавшаяся, догнала её на самом выходе со школьного двора, требовательно дёрнула за рукав, чем вызвала очередную вспышку негодования. — Что, неужели всё так плохо?

— Ещё хуже, — огрызнулась Оля, но руку не отдёрнула. — Совсем поехала уже, дура старая! Сама же видела!

Стася сочувственно покивала. Низкорослая, полноватая, она доставала высокой и угловатой Оле лишь до плеча — но в такие моменты всегда казалось, будто подруга смотрит на неё наравне, а то и сверху вниз.

— Может, всё ещё наладится? — робко произнесла она. Оля скривилась.

— Ага, как же. Это Жужелица, ей бы только поиздеваться над кем. Не наладится, не исправит и вообще, «сама виновата, нужно было учить». Ей даже олимпиадники сказали, что мы не проходили эту тему! А она как обычно.

— А ты откуда знаешь, что не исправит?

— Так она сама сказала.

Учительский контингент в лицее был, в общем, довольно приятным, за исключением двух старых кошёлок, портивших жизнь и ученикам, и другим учителям. Вивла, преподаватель русского языка, чей скрипучий голос и въедливый характер снились иным в кошмарах даже после выпуска.

И Жужелица, чтоб её. Светлана Викторовна Жужелова. Химичка. Невыносимо громкая, шумная и хамоватая любительница ставить оценки по велению левой пятки. И, если раньше Оле как-то удавалось избежать её карающей длани, то сегодня всё пошло наперекосяк.