Читаем Чаша смерти (СИ) онлайн бесплатно

Странно, что, несмотря на жаркий день, в городском парке у озера не было никого. Ни мамаш с колясками, ни бабушек с внуками, ни собачников с лохматыми питомцами, ни шумных ребятишек, норовящих, наплевав на неблагоприятную экологическую обстановку и строжайшие запреты родителей, искупаться в теплой, пахнущей болотом воде. Проехал по дальней аллее на старом-престаром велосипеде какой-то дед c бородой по пояс и развевающимися длинными седыми волосами. Пробежал по берегу трусцой молодой парень в спортивной майке и шортах.

Петр Степанович Зелецкий, высокий худощавый седой человек без определенного возраста, с розовым улыбчивым лицом, по которому от рта и глаз разбегались мелкие морщинки, в серых летних брюках и такой же рубашке с коротким рукавом, сидел на скамейке почти у самой воды. Он рассеянно крошил булку для парочки уток, и зимой, и летом проживающих в городском пруду, достаточно толковых, чтобы не попасться проживающим в парке бомжам.

Зелецкий время от времени оглядывался вокруг и посматривал на часы. Наконец, завидев спешащего к нему светловолосого молодого человека, встал, и, отряхнув с колен крошки, шагнул к знакомому, разведя руки и широко улыбаясь. Но почти сразу улыбка сбежала с его лица, сменившись выражением тревоги и участия.

— Что стряслось, Андрей? Ты неважно выглядишь! Неприятности? Или приболел?

Подошедший почти упал на скамейку, обессилено привалился к ее спинке и прикрыл рукой от солнца обведенные темными кругами глаза.

— Извините меня, пожалуйста, Петр Степанович. У меня неприятности. Мне необходимы совет и помощь. Прошу вас…

Зелецкий боком присел рядом со знакомым и успокаивающе коснулся его плеча.

— Конечно, конечно, Андрей, не волнуйся. Можешь быть уверен, сделаю для тебя, что смогу. Рассказывай скорее.

Андрей судорожно сцепил холодные, несмотря на жару, дрожащие пальцы, облизнул потрескавшиеся губы, глубоко вздохнул и спросил не своим, прерывающимся голосом:

— Вы уверены, Петр Степанович, что нас здесь никто не услышит? За вами никто не следил? Вы не встречали слишком часто одни и те же машины, одних и тех же людей?

Зелецкий засмеялся мелким, дребезжащим смехом.

— Насмотрелся ты сериалов, мой друг. Кому может понадобиться следить за мной?

— Не смейтесь, пожалуйста, это слишком серьезно… К сожалению… Сегодня вы не заметили ничего необычного?

— Нет, как будто. Голову на отсечение, конечно, не дам, у меня нет опыта службы в КГБ или ЦРУ, но все же… Нет, ничего особенного. Но если дела обстоят так… Если ты так обеспокоен, мы можем пойти… Ну, скажем, в «Подкову». Я там был один раз, остался крайне недоволен кухней и обслуживанием и всем об этом живописал с подробностями, так что там меня будут искать в последнюю очередь. Если признать реальной ситуацию, что кому-то действительно пришло в голову следить за мной. А может, все-таки дела обстоят не так уж трагично? А, Андрей? Может, ты просто переутомился?

Андрей печально покачал головой.

— Поедем прямо сейчас в эту «Подкову».

Он приподнялся, но тут же снова бессильно упал на скамейку.

— Мне надо немного отдохнуть… Хотя бы полчаса… А лучше час…

Зелецкий усмехнулся:

— А еще лучше — недельку в санатории.

Он осторожно огляделся, но возле озера по-прежнему никого не было. Тогда он откинулся на спинку скамьи, устроился поудобнее, закинув ногу на ногу и сказал:

— Я думаю, мы можем спокойно поговорить и здесь. Рассказывай все, и поподробнее.

Андрей начал подрагивающим голосом:

— Помните «Адамант»?

— А как же! Еще бы!

Зелецкий укоризненно погрозил собеседнику пальцем.

— Помню и то, что все, и я в том числе, предостерегали тебя от каких бы то ни было контактов с этими людьми.

— Да, это так. Вы были абсолютно правы. А я страшно ошибся и теперь прошу у вас помощи. Больше мне не к кому обратиться. Я приму любые ваши условия, только помогите.

Петр Степанович задумался, отстукивая пальцами по спинке скамьи замысловатый ритм, потом поднял взгляд на собеседника и резко спросил:

— Ты обращался к Игорю Олеговичу?

Тот вздрогнул и торопливо ответил:

— Да, конечно. Сразу же.

— И что?

— Ну, что?! Вы же знаете Игоря Олеговича. Извините, но при всем своем уме он человек не от мира сего. Естественно, он дал мне совет. Жаль только, что его советы малоприменимы в реальной жизни. Конечно, если бы у меня было время этот совет как следует обдумать… Но у меня нет времени. Лешак дал всего три дня. Послезавтра я должен или согласиться на его условия, либо заплатить неустойку. И то, и другое для меня немыслимо.

Они надолго замолчали. Наконец Зелецкий спросил:

— Сколько человек в правлении «Адаманта»?

— Ну, как всегда. Лешак довольно-таки консервативен.

— Хорошо, постараюсь помочь. Но всю ответственность примешь на себя.

Андрей суетливо сунул руки в карманы джинсов, пошарил там, сгорбился и несколько раз кивнул.

— Да, конечно, Петр Степанович. Как скажете. И благодарю вас.

Зелецкий поднялся и ободряюще похлопал Андрея по плечу.

— Рано благодарить. Ну, мне надо все подготовить. Поэтому сейчас я тебя покину. А ближе к вечеру приходи. Для завершения договоренностей придется потратить еще сутки, быстрее не получится, но впритык успеем. До встречи.

Андрей приподнялся, кивнул вслед уходящему, со странной гримасой вытащил сведенные руки из карманов, посмотрел на них и пробормотал:

— Принять всю ответственность на себя, дорогой Петр Степанович? Ну нет, пожалуй, это слишком суровое условие. Не потяну, уж извините.

Его указательные и средние пальцы были скрещены странным образом.

Он посидел еще немного в парке, глядя на небо и воду и чувствуя, что страх и отчаяние понемногу отступают. Не то, чтобы все было позади, но на Зелецкого можно положиться. Если пообещал, что попытается помочь, значит, скорее всего, поможет.

Когда немного унялись озноб и ватная слабость в ногах, Андрей встал и поплелся вслед за Зелецким к выходу из парка, с тоской прикидывая, как бы убить время до вечера.

Уже вторую неделю в райцентре Н стояла невозможная жара. Листья на деревьях и трава пожухли и поблекли от пыли, асфальт плавился, сухой горячий воздух, наполненный запахом выхлопных газов, царапал горло. Двор перед убогой панельной пятиэтажкой был залит солнцем, и потому пуст. Лишь маленький клочок тени от хилого куста жасмина перед домом накрывал единственную во дворе еще годную к использованию скамейку, на которой развалился мощный двадцатилетний парень со сломанным носом и прижатыми к голове ушами. На земле рядом с ним стояла пластиковая бутыль с пивом, из которой парень время от времени с шумом отхлебывал солидные глотки. Его широкое, лоснящееся от пота лицо выражало усталость и скуку. Парень звался Лехой Силиным, или Силой, отбыл год в малолетке за хулиганство, где поумнел и пока больше не попадался на горячем.

Задержавшаяся на рынке, и потому оказавшаяся на улице в самый солнцепек щуплая старушка с объемистой сумкой, пыхтя, проковыляла через двор и, неприязненно глянув на торчащие из шорт волосатые ноги парня, на черную майку с изображением клыкастого черепа с красными глазами и на вытатуированный на правом бицепсе нож, проворчала что-то нелестное о бандитах, впрочем, вполголоса. Парень лениво потянулся и гаркнул:

— Давай, давай, бабка, у…, а то щас кондрашка хватит!

Старушка испуганно шмыгнула в подъезд, а Леха допил пиво, с сожалением поболтал пустой бутылкой и перебросил ее через плечо в несчастный куст жасмина. Тащиться по жаре за новым пузырем не хотелось, а делать работу было рано. Да еще тут эта бабка некстати подвернулась, наверное, зарисовала его. Парень вздохнул и вновь уставился в давно не мытые окна однокомнатной квартиры на первом этаже пятиэтажки, защищенные снаружи толстыми решетками, а изнутри — темными, плотно задвинутыми шторами. Квартира также была снабжена мощной стальной дверью с сейфовым замком.

Ванька-Сыч, наведший Силу на эту хату, клялся, что в ней никого не бывает: ночью свет не горит, и шевеленья никакого нет. Наверное, хозяева за бугор свалили. А барахлишко оставили, иначе зачем такие запоры!? Через окно — шуму будет много, А сейфовый замок? Да и… с ним! Спасибо гражданам начальничкам, готовившим его к честной жизни в слесарной школе на малолетке! А на бабку насрать: что она вспомнит, та бабка, у нее мозги небось давно от склероза отсохли. Да ежели дело сделать тихо, замок открыть, а потом обратно закрыть, никто и не чухнется и месяц, и два. Решено: сегодня, как только начнет смеркаться. Соседи ложатся с петухами. Да и видно будет, когда на первом этаже погаснет свет.

Леха поднялся, нашарил в карманах деньги, пересчитал, довольно ухмыльнулся и развязной походкой отправился к ближайшему ларьку за очередной бутылкой пива. Обматерил ларечника за то, что бутылка не из холодильника, сковырнул пробку об обитый жестью прилавок и, с удовольствием потягивая любимый напиток, отправился домой.

Леха с матерью жил в точно такой же панельной «хрущобе», в «однушке», выделенной фабрикой матери-одиночке. Дома окна выходили на северную сторону, так что в квартире летом, когда отключали батареи, ничего не просыхало, а на стенах совмещенного санузла из-за постоянно протекающих труб навечно поселилась плесень, но нет худа без добра: в это лето дома можно было отдохнуть от жары.

Мать уже пришлепала со своей швейной фабрики и гремела посудой на кухне. Услышав, как хлопнула входная дверь, привычно заблажила, что вот у других дети как дети, а Леха у нее непутевый, не учится, не работает, так хоть бы матери помог. Пока она на фабрике надрывается, тарелку за собой бы помыл, ведро помойное вынес. Видел бы покойный отец-афганец… Леха, не разуваясь, прошел на кухню, сунул в холодильник недопитое пиво, поднял с кастрюли крышку, заглянул и поморщился. Оглядел материн грязноватый халат с оторванной с мясом пуговицей, стоптанные тапки на три размера больше, чем надо, перевел взгляд на ее худое лицо с вечно опущенными вниз углами рта и морщинами вокруг глаз, на растрепавшиеся сероватые волосы. Прикид ей, что ли, какой справить, и была бы еще ничего, глядишь, и мужика себе какого нашла бы. Ну, вот может обломится чего на той хате, тогда… Мать наливая ему в тарелку варево из кастрюли, гнула свое:

— Лешенька, у нас на фабрике и сторож требуется, и грузчик. Или вот на шофера поди, выучись. Что ж так-то, без дела, болтаться. Помог бы матери!

Леха уселся за стол, подтянул тарелку к себе, отломил ломоть хлеба и буркнул:

— Вот еще, горбатиться целый день за три деревянных. Да у меня на пиво больше уходит. Да и трех рублей что-то не видно: тебе разве за май заплатили? А сегодня ты чего дома?

— Так нет сегодня работы, Лешенька. Говорят, на лето всех в отпуск без сохранения…

— Ну, вот, а все гонишь: «грузчик, сторож» — Леха с хлюпаньем втянул в рот ложку серой бурды, именуемой матерью супом. — Не дрейфь, маманя, прорвемся. Мне кореш место смотрящего на рынке обещал, и тебя туда пристрою, тогда заживем.

Мать бурой тряпкой протерла табурет, налила супу и себе, пристроилась рядом.

— А смотрящий, это чего? Бандит, небось? Рэкетир?

— Ну, ты и скажешь, мать! Бандит! За порядком на рынке следить надо? Надо! Вот смотрящий и следит.

— Милиции, что ли, мало, следить-то?

— Не, милиция — это другое, она не за тем следит.

Леха доел суп, вытер тарелку хлебом, затем потянул вдруг ожившим носом и насупился: от матери ощутимо попахивало спиртным.

— Ты чего это нагрузилась с утра пораньше? Я тебе чего давеча говорил?

Мать скукожилась:

— Да мы, Лешенька, рюмочку всего, с Нюсей, с горя: она только с больничного пришла, поиздержалась, лекарства, то, се… В долгах вся, а тут работы нет, и вали опять в отпуск. Мы и посидели у нее всего ничего.

Леха с шумом отодвинул стул.

— Сколь тебе толковать, не водись с Нюськой. Пьяница она, и ты туда же. Как же, больничный, поиздержалась! Кирнуть всегда повод найдет! Вот тетя Валя, Лидкина мать, приличная баба, учительша, с ней бы скорешилась, а то выбрала себе подзаборную…

Мать фыркнула:

— Ну какая Нюся подзаборная? Городишь невесть чего. Жизня просто такая беспросветная, хочется расслабиться, отдохнуть маленько. И крестная она тебе, Нюся-то. А Валька гордая очень, много о себе воображает, ходит — на нас и не глядит.

— Смотри, мать, я сказал. Чтоб Нюськи тут не было. И сама к ней ни ногой.

Сила бросил в пакет плавки, полотенце подстелить, и направился к выходу. Надувшаяся было мать крикнула вслед:

— Когда ты будешь-то? А Лидка тебе не пара! Така же гордая, как и мать! Педучилище заканчивает, подумаешь!

Леха ничего ей не ответил, хлопнул дверью, позвонил в квартиру напротив и сказал открывшей ему худой белобрысой девчонке:

— Давай, Лид, хорош зубрить, рванули на карьер, искупаемся.

Из комнаты раздался недовольный женский голос:

— Кто там, Лида?

Девчонка ответила сахарным голоском:

— Это, мамочка, тетя Нина, соль просит, я сейчас ей отсыплю, а ты отдыхай.

Она пробежала в комнату и почти сразу вернулась с таким же пакетом, как и у Лехи. Крикнула:

— Мам, я в библиотеку, из энциклопедии надо выписки сделать, к пяти вернусь или к шести.

На карьере было полно знакомых ребят, ступить некуда, не то что лечь позагорать. Но Леха все-таки нашел хорошее местечко, от воды подальше, зато почище, и возле какого-то куста. Ива не ива, ракита не ракита, а тень дает. И можно с Лидкой пообниматься, не очень видно. А то хоть и все свои, но наверняка найдется какая-нибудь сволочь, которая заложит их Лидкиной матери. Знает же его с детства, с Лидкой в детский сад вместе ходили, и в школу, всегда тетя Валя его принимала, а теперь вот стал нехорош. Можно подумать, Лидка где себе принца найдет. В училище ее одни девки, да и заканчивает она училище. В школе и в детском саду одни бабы работают. Ему-то плевать на тетю Валю, но Лидку жалко, мать ее пополам перепилит. Может, правда, курсы шоферские окончить, с Лидкой расписаться? Жить только где? Вроде, автобаза общежитие дает, можно там. Узнать надо.

Лидка, уютно устроившаяся под боком, вдруг обняла его и сказала:

— Мама говорит, чтоб я инженера какого себе искала или иностранца.

Сила приподнялся на локте и слегка сжал ее тонкую шейку.

— Ну, ищи, а ежели найдешь — убью.

Лидка замерла от сладкого ужаса.

— Кого убьешь?

— Его точно убью, а тебя — подумаю еще.

— Леш, а если у нас ребеночек будет?

Леха лениво повернулся на спину, зажмурился на солнце и проворчал: