Читаем Будь моим онлайн бесплатно

Автор: Мика Моник

Москва не прощает опозданий — ни людям, ни мечтам.

Аня Романова знала это теоретически. Три года в столице — достаточный срок, чтобы усвоить правила. Не зевай. Не останавливайся. Не показывай, что тебе больно. Она шла быстро, сжимая ручку папки с резюме, и мысленно репетировала ответы на вопросы, которые ещё не прозвучали. Почему именно «Рапида»? Каковы ваши сильные стороны? Где вы видите себя через пять лет?

Она знала правильные ответы. Она отработала интонацию. Главное — не дать голосу дрогнуть в самый неподходящий момент.

Губы её слегка шевелились. Больше всего на свете она хотела кофе.

Не бабушкин — тот, что варился в медной турке над газовой горелкой и пах горьковато и по-домашнему. Нет. Настоящий, городской: с белой пенкой, которая держит форму ровно столько, чтобы её успеть заметить, с тягучим сиропом на дне и холодным миндальным молоком. Такой, от которого расправляются плечи и перестают дрожать руки.

Москва пахла именно этим — где-то за спиной, из приоткрытой двери кофейни, тянуло капучино и тёплым молоком. Аня шла, не останавливаясь, сжимая телефон в ладони и косясь в навигатор. Поток машин обтекал её с обеих сторон, гудел, дышал выхлопами, и в этом сером гуле её белые волосы разлетались в разные стороны.

За спиной не было ничего. Только старый бабушкин дом с резными наличниками — который стоял и молчал, как умеют молчать только вещи, пережившие своих хозяев. Бабушка умерла два года назад, и с тех пор дом перестал быть домом — только стенами и холодом нежилых комнат, где по утрам не варился кофе в медной турке.

Закончив курсы секретаря, Анна вернулась туда и терпела неудачи одну за другой. Пока не собрала чемодан, взяла объявление, распечатанное на принтере соседки, и уехала. Требования были простыми. Она подходила.

Дорогие автомобили, стеклянные офисы, большие возможности — всё это маячило впереди красивой картинкой, за которой, не было видно изнанки. Но Аня смотрела. Аня видела. Под её розовой мечтой, как под тонким льдом, темнела вода страха. Что, если мягкий юный говор выдаст её с первого слова? Что, если она войдёт — и все сразу поймут, что она не отсюда?

Она надеялась не на машины.

Она надеялась на людей.

Индикатор заряда показывал два процента.

Потом — один.

Потом экран стал чёрным и холодным.

— Нет, только не это, — выдохнула она, почти беззвучно.

Она нажала кнопку ещё раз. И ещё. Телефон молчал. В ушах у неё что-то сжалось — не сердце, что-то мельче и острее.

Опаздывать было нельзя.

Она остановилась у скамейки, поставила папку на колени и полезла в сумку — может, завалялся провод, зарядка, хоть что-нибудь. Сумка опрокинулась. На асфальт посыпалось всё сразу: помада без колпачка, проездной, мятый чек из аптеки, карта — старая, бумажная, сложенная вчетверо и уже расходящаяся по сгибам.

Аня подобрала её, развернула. Маленькие серебряные часы показывали без двадцати. Меньше получаса.

— Соберись, — сказала она себе, и голос прозвучал тверже, чем ощущалось внутри.

Карта не слушалась — улицы двоились, масштаб был неудобный, пересечения не совпадали с тем, что она видела вокруг. У неё было совсем мало денег, и она знала: такси не вариант. Она пойдёт пешком. Она успеет.

Аня подняла голову, сориентировалась по вывескам и пошла — быстро, почти бегом, огибая прохожих, прижимая папку к груди.

Светофор у торгового центра она заметила краем глаза — уже переключившимся. Сделала шаг на дорогу.

Рёв двигателя ударил раньше, чем она успела обернуться.

Чёрный кабриолет вылетел из-за угла — стремительно, беззвучно почти, как что-то неживое. Мир схлопнулся до одной точки: полотно дороги, несущаяся машина и расстояние между ними, которого почти не было. Аня шарахнулась назад. Колесо прошло в сантиметрах — она почувствовала жар асфальта, резкий удар горячего воздуха, и в этом воздушном потоке что-то треснуло на блузке — сухо, коротко, как щелчок. Она не сразу поняла что.

Визг тормозов. Едкий запах палёной резины. Две чёрные полосы на асфальте.

Аня стояла на тротуаре.

Папка с резюме лежала в луже. Белая блузка была серой от грязи, мокрой насквозь, и там, где ткань не выдержала порыва, от плеча вниз расходился длинный рваный разрыв. Аня медленно опустила взгляд. Кружевной лифчик белого цвета смотрел на Москву без всякого смущения.

Москва смотрела в ответ.

Несколько прохожих замедлили шаг. Кто-то достал телефон. Аня подняла папку, стряхнула воду с резюме — бумага сразу пошла волнами — и выпрямила спину.

Дверца кабриолета распахнулась резко, как удар.

Мужчина был высоким, широкоплечим, с той самоуверенной физической статью, которая бывает у людей, привыкших занимать пространство. Чёрная рубашка с коротким рукавом облегала плечи, белые брюки — ни складки, ни пятнышка. Тёмные волосы, явно уложенные с утра с педантичной тщательностью, теперь торчали в разные стороны. От него несло перегаром — резко, неприятно — и этот запах смешивался с жаркой духотой асфальта.

Он был красив. Это ударило в глаза раньше, чем она успела подумать: резкие скулы, тёмные брови, линия челюсти, словно вычерченная по линейке. Всё это Аня отметила помимо воли, сгорая от стыда и прикрывая грудь рукой.

Его взгляд скользнул по кружевному лифчику — и застыл там на секунду дольше, чем следовало. Рука машинально прошлась по волосам. С них слетела маленькая перламутровая пуговица — Анина. Вторая такая же обнаружилась у него на воротнике, зацепившись за ткань рубашки, как маленькое вещественное доказательство.

Он посмотрел на эту пуговицу. Потом — на неё.

— Спасибо. Я в порядке, — выдохнула Аня, прижимая сумку к груди. Голос вышел ровнее, чем она ожидала.

Её всё ещё трясло — мелко, глубоко, так, что со стороны не видно. Она заставила себя поднять глаза. И пожалела. Щёки вспыхнули раньше, чем она успела что-то с этим сделать.

Мужчина говорил. Слова были резкие — она это понимала по тону, по тому, как двигались его губы, — но смысл до неё не доходил. В ушах стоял звон, и сквозь него прорывалось только одно: он очень близко.

— Ты глухая?! — голос его наконец пробился, и вместе с ним — волна парфюма, тяжёлого, древесного, смешанного с перегаром.

— Простите. Я потерялась, — сказала она, глядя в район его подбородка.

— Потерялась. — Он повторил это слово с таким выражением, будто она призналась в государственной измене. — И куда ты шла с этой бумажкой? Она мне в лицо прилетела.

Что-то внутри неё щёлкнуло — тихо, но отчётливо. Как предохранитель.

— Знаете что? — она подняла голову. — Это вы едва меня не сбили. Вы. Не я. И вместо того чтобы орать, могли бы для начала спросить, всё ли в порядке.

Он замолчал.

Это длилось секунду — может, две. Он смотрел на неё так, будто она сделала что-то неожиданное. Фокус, которого он не предвидел. Потом в уголке его рта что-то дрогнуло.

— Кусается, — сказал он негромко, будто фиксировал факт. Наклонился чуть ближе — она увидела себя в его тёмных очках: маленькую, взъерошенную, с завязанной узлом блузкой. — Ладно. Куда идёшь?

— В «Рапиду».

Пауза была короткой — почти незаметной. Но она была.

— Через дорогу, до поворота, стеклянное здание, — сказал он ровно. — Увидишь.

Хам. Нахал. И всё равно красивый, что совершенно несправедливо.

— Спасибо, — выцедила она.

— Лифчик хороший, — бросил он уже на ходу, не оборачиваясь.

Кабриолет сорвался с места и растворился в потоке — будто его и не было. Остался только запах парфюма, заноза под кожей и ощущение, что этот день ещё не закончил с ней разбираться.

Аня завязала блузку потуже и пошла.

«Рапида» встретила её сухим холодом кондиционера, запахом новой кожи и тишиной, которая бывает только там, где деньги не принято считать вслух.

Воздух здесь был другим — прохладным, почти стерильным, с едва уловимым запахом кожи и машинного масла, упрятанным под что-то нейтральное и дорогое. Аня шла вдоль рядов, и шаги её терялись в тишине отполированного пола. Свет лился отовсюду сразу — с потолка, от витринных стёкол, от сотен лакированных поверхностей — и дробился, слепил, отражал её саму в искажённых кривых зеркалах капотов. Машины стояли как экспонаты: плавные тела с хищными линиями, фары с холодным стеклянным блеском, хромированные детали, в которых плавало её собственное отражение — маленькое, взъерошенное, с узлом на блузке

— Могу я вам помочь? — девушка за стойкой ресепшена материализовалась мгновенно — лёгкая, улыбчивая, с бейджем «Анастасия» и той профессиональной приветливостью, которую вбивают на тренингах. Улыбка, впрочем, продержалась ровно секунду. Взгляд скользнул по рваной блузке, по растрепанным волосам, по покоробленной папке — и что-то в лице Анастасии аккуратно закрылось.

— Анна Романова, — сказала Аня. — У меня назначено собеседование.

— На какую вакансию? — тон стал другим. Не грубым — хуже. Вежливо-прохладным, каким говорят с людьми, которые явно пришли не туда.

— Секретарь. К господину Флореску.

Анастасия помолчала секунду дольше, чем требовалось.

— Время вашего собеседования уже вышло, — произнесла она наконец, с едва заметным удовольствием человека, который сообщает плохие новости. — Совет директоров не стал ждать. Собрание началось вовремя. — Демонстративный взгляд на часы. — Понимаете, господин Флореску — владелец корпорации. Он не может... — пауза, за которой стояло многое, — ...лично тратить время на каждое собеседование.

Взгляд снова прошёлся по рваной блузке.

Внутри у Ани что-то сломалось — коротко, без звука, как ломается то, что слишком долго держалось. Последние деньги. Лужа под ногами. Разорванная блузка. День, который с самого начала шёл не так.

— Моё утро не задалось. Это видно. — Короткая пауза. — Но я здесь, я приехала — и единственное, о чём прошу, это чтобы вы сообщили господину Флореску моё имя. Просто сообщили. Решение — за ним.

Анастасия подняла взгляд от планшета. Посмотрела на неё с видом человека, который уже вынес приговор и не намерен его пересматривать.

— Боюсь, вы зря приехали, — произнесла она с той особой интонацией, в которой вежливость служит упаковкой для равнодушия. И снова уткнулась в планшет.

Аня стояла у стойки. Три секунды. Пять.

Переговорная три оказалась в конце коридора — стеклянная, как аквариум, с длинным столом и восемью пустыми креслами. Аня выбрала место не во главе и не в углу — по центру, лицом к двери. Положила папку перед собой. Сложила руки.

Подождала.

Никто не пришёл.

Прошло пять минут. Десять. Аня смотрела на дверь. За стеклянной стеной по коридору ходили люди — никто не смотрел в её сторону, никто не останавливался. Она посмотрела на наручные часы, проверила время.

Пятнадцать минут.

Он не придёт, — сказала она себе спокойно. Он просто от тебя избавился. Красиво, без скандала — отправил в переговорную и забыл.

Она собрала папку. Встала. Одёрнула рваную блузку — бессмысленный жест, но руки сделали его сами.

И вышла в коридор.

Кабинет генерального директора она нашла не сразу — массивная железная дверь в дальнем конце этажа, табличка строгим шрифтом: Генеральный директор. Лусиан Флореску.

Аня остановилась перед ней.

Судорожно поправила блузку — снова бессмысленно, снова автоматически. Нашла в себе остатки того, что утром ещё называлось гордостью, и позвонила.

Заиграла короткая мелодия.

— Войдите, — произнёс голос.

Низкий. Спокойный. Властный — не потому, что старался, а потому что иначе не умел.

Аня вошла.

Кабинет был больше похож на гостиную — огромный, неожиданно живой. Панорамное окно во всю стену, мягкий свет, дорогие ковры, электрический камин у дальней стены. Повсюду — книги, сувениры, детали, которые говорили: здесь живут, а не только работают. Рабочий стол она заметила не сразу — широкий, дубовый, тёмный, он стоял чуть в стороне от центра, как будто нарочно не хотел быть главным предметом в комнате.

За столом сидел он.

Аня узнала его в ту же секунду — и остановилась.

Гонщик. Тот самый. Чёрный кабриолет, свист шин, ветер, который разорвал ей блузку и разметал документы по мокрому асфальту. Он сидел, склонившись над бумагами, и не смотрел на неё — погружённый, сосредоточенный, с видом человека, которого мелкие неудобности чужой жизни не касаются в принципе.

Сердце ухнуло вниз. В глазах защипало — от злости, от усталости, от того, что день был слишком длинным и слишком жестоким, чтобы заканчиваться вот так.

Он не возьмёт меня, — поняла она. После всего этого — никогда.

Аня хныкнула — тихо, почти беззвучно — и едва устояла на ногах.

— Закройте дверь, — сказал он, и посмотрел на нее.

Глаза у него были почти чёрными — глубокими, в обрамлении неожиданно длинных ресниц, которые на таком жёстком лице смотрелись как единственная уступка чему-то живому. Взгляд скользнул по ней — медленно, без спешки. По рваному плечу, по кружевному лифчику, по папке, которую она прижимала к себе как щит.

Щелчок магнитного замка прозвучал как приговор.

На губах Лусиана появилась усмешка — лёгкая, почти незаметная, но Аня её поймала. Наглая. Довольная. Усмешка человека, которому нравится то, что он видит, и который не считает нужным это скрывать.

— Вы считаете, что в одном бюстгальтере у вас больше шансов?

— Добрый день, — выдавила Аня, борясь с подступающими слезами и с желанием сказать ему кое-что другое. — Нет.

Лусиан небрежно взял её резюме. Покоробленные листы в его руках выглядели особенно жалко.

— Итак. Анна Романова, двадцать один год. — Он читал без выражения, как читают список покупок. — Девушка с острым языком, любящая бросаться под чужие колёса. Вы случайно не аферистка?

Аня опустилась на стул и спрятала открытый живот за сумкой. Внутри всё сжалось — от унижения, от усталости, от того, что этот человек смотрел на неё так, будто она была частью какого-то его личного развлечения.

— Нет, — едва слышно ответила она. — Я очень сожалею об инциденте.

— Не мне учить вас правилам дорожного движения. — Он перевернул страницу. — Продолжим. Курсы закончили. Нигде не работали. — Пауза. — Вы точно уверены, что справитесь?

Аня вжалась в спинку стула.

Он сидел напротив — расслабленный, уверенный, с видом человека, которому давно не было скучно, но который тщательно это скрывал. Дорогой костюм, расстёгнутая верхняя пуговица рубашки — та же, что и утром. Тёмные глаза смотрели на неё с тем выражением, которое она не умела читать: интерес? Расчёт? Или просто привычка — смотреть на женщин так, чтобы каждая чувствовала себя единственной в комнате?

От его взгляда по телу пробегал едва ощутимый разряд — тёплый, неудобный, совершенно неуместный. Аня ненавидела себя за это. Этот мужчина едва не сбил её машиной, смотрел на неё как на забавный экспонат и при этом умудрялся притягивать к себе что-то внутри неё — то самое, что она три года старательно загоняла поглубже и не давала выходить наружу.

— Да, — сказала она. — Это моя мечта — работать секретарём в крупной компании.

Лусиан заглушил смех, покашляв в кулак.

Жизнь Ани превратилась в идеально отлаженный механизм — и она ненавидела себя за то, что этот механизм работал исключительно ради одного человека.