Читаем Божье око (ЛП) онлайн бесплатно
Божье око (ЛП)
«Она не христианка… …А он не спаситель…»Я жила в фургоне, и куда бы меня ни везли колеса, там и был мой дом. Я танцевала с пьяницами в местном загородном баре и курила сигареты, пачкая их своей темно-вишневой помадой. Я всегда витала в облаках, потому что была свободной духом, моя душа была чиста, а я сама жила одним днем. Я была одиноким поэтом, постоянно стремившейся к бо̀льшему, но не способной выразить это нужными словами. Едва увидев его, я поняла, что он тот самый единственный. Именного такого мужчину я представляла, когда думала о своем первом сексуальном опыте. Высокий и мощный, он позволял мне чувствовать себя в безопасности рядом с ним, как будто он был щитом от всех ужасов, которые мир мог обрушить на меня. Эти его большие руки… Боже, я могла только представить, какое удовольствие они могли бы мне доставить. Он был произведением искусства — волосы с проседью, морщинки, он пил чай и читал газету каждое утро. Для меня он был выше поэзии. Я не скрывала своих эмоций, и он видел меня насквозь, как и любого другого человека. Он читал меня, словно мои мысли — заметка на первой полосе газеты, но мне было всё равно. Я хотела, чтобы он был моим героем, и я хотела принадлежать ему. Мне хотелось, чтобы он обнял меня и унес прочь, лишил меня всякой невинности, даже если это погубит меня. Правду говорят: «Будь осторожен в своих желаниях».Я не знала, что такой мужчина не может быть героем, хотя он предупреждал меня, но я уже слишком глубоко увязла, была слишком наивна и слишком влюблена в придуманный мною же образ, — что понятия не имела, какая гибель ждет меня как женщину Массимилиано Эспозито. Поэзия — как и у всех других великих поэтов — привела меня к гибели.
Серия: Эспозито
Романы / Современные любовные романы / Эро литератураДанный перевод является
×××
Пожалуйста, указывайте ссылки на переводчиков, при публикации файла у себя на канале.
×××
Просим НЕ использовать
×××
Всегда рады
«БОЖЬЕ ОКО»
Книга 2
Энса Ридс
ТРИГГЕРЫ
Абьюз
Сцены физического насилия
Опасный и одержимый главный герой
Жестокие сцены пыток и убийств
Изнасилование
Побег
Похищение
ПТСР
Мелодия Фрэнка Синатры «Everybody Loves Somebody» мягко заполняла пространство. Холодные бетонные стены, которые когда-то слышали мучительные крики, теперь наполнялись нежными звуками классической музыки. Виниловая пластинка издавала скрежет каждые несколько секунд, вращаясь так, как это происходило почти каждый день.
Солнечный свет проникал в помещение, теплые лучи освещали серые стены и отражались на оливковой коже мужчины, который сидел на своем привычном месте.
Он глубоко вдохнул, медленно вращая крошечную золотую ложечку, идеально смешивая мед с зеленым чаем, которым он наслаждался каждое утро, как только вставало солнце.
На нем была белая футболка и привычная униформа — оранжевый комбинезон, завязанный на поясе. Он слегка подул на горячий чай, наслаждаясь ароматом трав, и негромко напевал песню Фрэнка Синатры.
— Ах, чудесное утро, не правда ли? — спросил он после, казалось, бесконечной тишины в комнате, полной мужчин, съеживающихся от страха в его присутствии.
Его суровые серые глаза внезапно встретились с парой испуганных карих, умоляющих о пощаде глаз. Мужчина с карими глазами плакал, молчаливые слезы стекали по его лицу, когда он с трудом сдерживал громкие рыдания, которые готовы были вырваться наружу.
— Д-да-а, д-дон, — пробормотал он, заикаясь, чувствуя, как теплая струя его собственной мочи стекает по ногам от ужаса. Этот человек был далеко не слабаком — коренастый, ростом под шесть футов1, он проводил каждый свободный час, поднимая тяжести.
У него были такие мышцы, что казалось, будто он постоянно носит тяжелые сумки с продуктами. Его темные волосы всегда были растрепаны, и он ходил с гордо поднятой головой.
Видите ли, он был не просто каким-то тюремным надзирателем, а тем, кого все звали «Шеф». Он обладал властью.
Но не той властью, что была у сероглазого дьявола, потягивающего чай, наслаждающегося музыкой и первыми солнечными лучами, пробивающимися сквозь решетки камеры. Нет, не каждый мог обладать той властью, которая принадлежала Массимилиано Эспозито.
— Нет ничего лучше, чем наслаждаться первыми лучами солнца, когда на фоне играет Фрэнк Синатра, блядь, говорю тебе, Стив, — его голос был природно глубоким и могучим, с насыщенным бархатистым баритоном, который отражал ту же силу, что и его телосложение. Ему не требовалось повышать голос, чтобы его услышали.
Массимилиано никак не прокомментировал беспорядок, который устроил Стив, но это вовсе не означало, что он этого не заметил.
Он производил такой эффект на людей, что не требовалось ни слов, ни действий — от одного его присутствия их трясло так, что некоторые мочились прямо на месте, другие могли обделаться, некоторых рвало, а кое-кто и вовсе начинал рыдать кровавыми слезами, лишь уловив его мимолетный взгляд на себе.
Массимилиано был человеком, с которым не хотелось ссориться. Он был из тех, от которого лучше держаться подальше. И было бы лучше, если бы он не знал вашего имени или запомнил вас в лицо.
Он был хуже, чем просто проклятие.
Он щелкнул пальцами.
— Ах, блядь, где же мои манеры? — пробормотал он, опустив взгляд на чашку чая в изящной фарфоровой посуде, подарок от главы якудзы, его давнего товарища. Затем, подняв глаза на стоявшего перед ним Стива, спросил:
— Хочешь чаю, Стив?
Стив стоял — хотя «стоял» было не совсем подходящим словом. Совершенно нагой, как в первый день своего рождения, и промокший с головы до ног от ледяной воды, которой его разбудили, он был согнут вдвое, — его запястья были прикованы к щиколоткам теми же наручниками, что он когда-то использовал на заключенных.
Стив изо всех сил пытался держать голову поднятой, издавая страдальческие стоны, пока слезы ручьями стекали по его лицу.
— Н-н-нет, д-д-дон. Сп-спасибо, — заикался он, его сердце бешено колотилось, а из груди вырывались всхлипы. Он пытался вспомнить всех, кто ему был дорог, — семимесячного сына и женщину, с которой он был уже девять лет, и которая, наверное, уже вся изволновалась, почему он не вернулся вчера домой. Однако страх и паника, поглотившие его разум, вытесняли все мысли из головы — всё, о чем он мог думать, был Дон. Человек, чьего имени он даже не знал.
Массимилиано поднес чашку к губам и сделал три щедрых глотка успокаивающего чая. Он относился к своему телу как к храму: не курил, не пил, занимался спортом и придерживался здорового питания. Трижды в день пил травяной чай, всегда под музыку и с каким-то
И сегодня его утренним развлечением был Стив.
Массимилиано медленно отодвинул чашку от губ, аккуратно поставив ее на блюдце, лежащее на его скрещенном колене.
— Стиви, можно я буду звать тебя Стиви? — произнес он ледяным тоном, без намека на юмор. Откинувшись назад, он выдохнул и встретился взглядом с испуганными глазами Стива, чье лицо покраснело от напряжения. — Я думал, у нас была договоренность, Стиви, — продолжил он, не отводя взгляда. — Но мои люди говорят, что ты меня наебал.
У Массимилиано были глаза и уши повсюду, и все заключенные в этой тюрьме стремились выполнять его поручения, желая хоть немного быть связанным с одним из самых влиятельных людей в мире.
Не было ничего, о чем бы Массимилиано не знал: кто из надзирателей был в тесных отношениях с кем-то из заключенных, кто с кем спал и кому изменял, даты рождения детей заключенных и самые интимные подробности их жизней.
Никто не имел прямого доступа к Массимилиано, — вся информация проходила через его охрану, которая докладывала ему абсолютно всё. Лишь единицы знали, как он выглядит, остальные только знали о нем понаслышке. Даже не зная его настоящего имени, заключенные сходили с ума от одного лишь факта его присутствия в здании, отчаянно желая вписаться в его окружение и прикоснуться к его власти. А власть подобна наркотику — стоит попробовать, и ты уже не можешь остановиться.
Стив рыдал, вспоминая, как воровал наркотики, которые Дон распространял по всей тюрьме. Видите ли, Стив был одним из немногих счастливчиков, которые работали с Доном и встречались с ним лично, хотя разговоры с ним всегда были короткими. Дон никогда раньше не говорил ему больше двух слов. Но сегодня он говорил много. И тогда Стив понял — за попытку украсть товар и продать его самостоятельно придется очень дорого заплатить.
— Скажи мне, Стиви, сколько моего товара ты, блядь, продал? — он спросил не потому, что не знал, а потому, что хотел услышать это от самого Стива. Массимилиано всегда всё знал — знал ответы на вопросы, которые еще не успел задать. Он знал о Стиве всё: каждого клиента, которому тот продавал, каждый украденный килограмм. Долгое время он просто наблюдал, наслаждаясь тем, как Стив становился самоувереннее, предвкушая день, когда приведет его к себе и накажет за то, что осмелился так нагло водить его за нос.
Не прекращая рыдать, Стив бессвязно молил о пощаде:
— П-п-пожа-а-алуйста д-д-он, не на-а-а-до, у меня е-есть с-с-сын, — кричал он из последних сил. — П-п-простите м-м-меня! Я-я верну вам всё до п-п-оследней к-к-копейки!
Массимилиано же сидел неподвижно, потягивая чай и наслаждаясь теплом солнечных лучей на коже, пока голос Фрэнка Синатры успокаивал его мысли и расслаблял мышцы.
Массимилиано медленно расправил плечи, а его охранники, стоявшие вдоль стен, напряженно выпрямились. Их холодные, пустые взгляды устремились на Стива, который так и не ответил на вопрос. Один из солдат шагнул вперед и ударил его локтем в затылок.
— Ты смеешь не отвечать на вопрос Дона? — резко спросил он.
Стив вскрикнул от боли и рухнул на пол, потеряв равновесие. Солдат продолжил избивать его. Мужчина кричал от боли, харкая кровью. Мощные удары охранника, ростом под шесть футов, были просто невыносимы.
— Ладно! Ладно! Д-д-два м-м-мии-ллион-нн-а д-д-ол-лар-р-ров, — воскликнул он, всхлипывая от мучительной боли. Наручники впивались в запястья и лодыжки, когда он рухнул лицом в собственную мочу, которая попадала в рот при каждом его вдохе, но в тот момент он даже не мог испытывать отвращения. Он просто хотел, чтобы его пощадили.
После его слов, солдат поднял его на ноги, возвращая в прежнее положение. Спина болела, он был полностью разбит. Массимилиано молча допивал свой чай. Женщина из его личной прислуги, находившаяся здесь с самого начала, забрала пустую чашку и поспешила покинуть комнату.
Солдаты выпустили ее, и в комнату вошел другой заключённый — высокий, с кожей цвета красного дерева и дредами до поясницы. Его тело покрывали шрамы и татуировки. Он был одним из самых опасных в тюрьме: осужден за тридцать два убийства, хотя на его счету было пятьдесят семь жертв. Он проникал в дома к одиноким мужчинам, насиловал их, убивал, а затем издевался над телами до тех пор, пока они не начинали разлагаться, после чего переходил к другой жертве.
Он отбывал одиннадцать пожизненных сроков без возможности условно-досрочного освобождения. Когда Лерой вошел в комнату, солдаты закрыли за ним дверь. Он склонил голову в знак уважения к сидящему перед ним могущественному человеку.
— Дон, — произнес он, стараясь контролировать свой глубокий голос, в то время как его сердце бешено колотилось от страха. Лерой терялся в догадках, зачем его вызвали в личные покои итальянского Дона. Он не хотел лишний раз пересекаться с этим человеком.
Массимилиано молчал — за него говорил солдат.
— У дона есть для вас подарок, мистер Лерой, — проговорил он, указывая на связанного голого мужчину. Того самого надзирателя, который издевался над Лероем. Глаза Лероя расширились при виде униженного Стива, некогда всемогущего начальника.
— Шеф? — потрясенно произнес он, не из жалости, а от неверия. Лерой посмотрел на солдата, ища подтверждения, и тот кивнул.
— Ты волен поступать, как тебе заблагорассудится, — произнес солдат с заметным итальянским акцентом, отступая. Стив закричал, несомненно, зная о наклонностях Лероя. Он не раз заставал того насилующим заключенных, и согласие жертв никогда не интересовало Лероя. Изнасилование было его главным пристрастием.
— Н-нет! Нет! П-п-пожалуйста! — закричал он, когда Лерой обошел его сзади. Лерой быстро снял свой оранжевый комбинезон, позволив ему упасть и растечься вокруг лодыжек, его руки потянулись к бледной заднице Стива. Мощные ладони Лероя резко ударили по ягодицам Шефа, и Стив вскрикнул от острой боли, отчего на лице Лероя расплылась ухмылка. Другой рукой Лерой поглаживал себя. Его рука скользнула вниз по ягодице мужчины, отыскивая розовый бутон, на котором было нечто большее, чем просто немного коричневатого оттенка.
— О, Шеф, посмотри на себя. Ты девственник, — прохрипел Лерой, пальцы ног подгибались от возбуждения при мысли о том, что должно было произойти.
Он раздвинул ягодицы Стива и плюнул на интересующее его место, в то время как Стив кричал и умолял.
— Да, да, продолжай умолять, — проворчал Лерой, приближая свой член к тугому сжимающемуся от страха отверстию.
Лерою особенно это нравилось, ведь это означало, что Стив будет еще туже.
Массимилиано встал, потягиваясь, и один из солдат протянул ему газету. Он развернул ее и слегка хмыкнул, когда в комнате раздались удовлетворенные стоны Лероя, и болезненные крики Шефа. Дон подошел к двери, не обращая внимания на звуки, наоборот, желая дать Лерою столько времени, сколько тот захочет, пока Шеф будет его сучкой.
Дон никогда не пачкал руки грязной работой. Он был Доном — он не убивал кого ни попадя, для этого были другие люди. Не потому, что не умел, а потому что считал недостойным марать руки о простолюдинов. Только равные ему по статусу — лидер якудзы, глава мафии в Южной Африке или русской — могли удостоиться чести быть убитыми его рукой.
Солдат придержал дверь для Дона, который вышел как раз, когда мимо проходил молодой надзиратель с почтой для заключенных. Этот надзиратель был совсем молодым парнем, ему было всего двадцать пять, и он выглядел очень напуганным. То, как он задрожал при виде Массимилиано, ясно говорило о его неопытности и страхе перед столь могущественным человеком. Но Чаду, так звали парня, уже дважды удалось заговорить с ним. Пусть оба раза тот отвечал лишь коротким мычанием, но это всё равно означало, что Дон его услышал, что само по себе было впечатляющим достижением.
Размяв ноги, Дон, собирался вернуться обратно. Он планировал почитать газету под музыку Синатры и звуки Лероя, развлекающегося с Шефом. Но его внимание привлекла стопка бумаг, которую держал Чад. Он не произнес ни слова, но этого и не требовалось, потому что Чад уже опередил его.
— Это письма для заключенных, некоторые от родственников... — его голос затих, когда он услышал стоны, доносившиеся из-за спины Дона. Чад нервно сглотнул, слыша, как Шеф рыдает, словно ребенок, а от грязных слов тюремщика, по коже побежали мурашки. Он замер на мгновение, а затем быстро добавил:
— И-и еще от женщин, к-которым, э-э... нравятся заключенные, что-то вроде л-любовных писем, — выпалил он с нервным смешком. — Таких приходит много, — он сжал стопку писем покрепче и решил, что нужно как можно быстрее убираться подальше.
Чад опустил взгляд на письма, и его внимание привлек коричневый конверт с обгоревшими краями.
— Может, дону захочется немного развлечься, — пробормотал он, заикаясь, и протянул случайное письмо из стопки. Дон мельком взглянул на него, затем взял конверт из рук молодого человека и ответил лишь коротким ворчанием.
Дон повернулся и вернулся в комнату, отказавшись от идеи размять ноги, как планировал, ему уже не хотелось никого видеть. За ним закрыли дверь, и он направился к своему креслу, похожему на трон — подарок от принца Саудовской Аравии, который прислал его в шутку, узнав о его заключении.
Массимилиано сел в кресло и на мгновение задумался, молча рассматривая письмо. Он уже хотел выкинуть его, но почему-то вместо этого положил газету на стол перед собой и открыл конверт. Внутри оказалось два исписанных листа. Он предположил, что это будет очередное письмо от какой-нибудь женщины, признающейся в своей странной одержимости преступниками.
Однако его ожидания не оправдались — страницы были написаны не от руки, а напечатаны на машинке. Массимилиано чуть было не поднял бровь от удивления, затем откинулся в кресле и приступил к прочтению письма.
