Читаем Болотница онлайн бесплатно

Когда я впервые напросился с дядей Гришей в урочище, даже и подумать не мог, что сто раз пожалею, и такого ужаса натерплюсь, не приведи Бог. Вернуться бы в тот день, да отговорить себя молодого, ну или хотя бы дядю Гришу попросить ходить на свои дела в одиночестве, может, спал бы теперь по ночам спокойнее.

Дядю Гришу местные, не то чтобы боялись, просто общались с ним крайне неохотно, хотя мужик он был приветливый, умел делать всё, что крестьянину в быту нужно, и если кто к нему за советом приходил, получал именно то, что нужно, а иногда и больше. Соседские тётушки-старушки, сидевшие на лавочках, как мне казалось, перманентно, с весны до первого снега, почтительно замолкали, когда он проходил, а после начинали что-то шёпотом обсуждать. На меня, как на единственного его родственника, подобное отношение распространилось сразу же, едва заметили, в какой дом я направился, когда приехал.

Так вот, дядя Гриша приходился сводным братом маминой тётки по отцу. Как в народе говорят — седьмая вода на киселе. Говорили, бабушкина сестра вышла вторым браком за мужика одного, то ли мельника, толи кузнеца, и почему-то родня со стороны бабушки тогда против была, но этой истории уже никто не вспомнит, ведь с тех пор прошло лет шестьдесят. Собственно о дяде Грише я узнал уже в юные годы, когда получил паспорт, и с тех пор мечтал посмотреть, какой он, этот дядя Гриша. В моём воображении он рисовался то отчаянным сорвиголовой, вроде пиратского капитана, то интеллектуалом и вольным художником… Я совсем не знал и не понимал, чем живут люди на селе, и особенно этот загадочный человек. И при первом знакомстве я слегка опешил. Про него мама и бабушка наговорили столько туманных вещей, что я совершенно не был готов увидеть простого, самого обычного мужичка в старых джинсах и армейской камуфляжной куртке. Аккуратная седая борода обрамляла тонкие губы, лицо украшали выразительные голубые глаза, брови казались слегка нахмуренными. Скажу честно, я его не узнал. Я стоял посреди маленькой площади за платформой, от которой разъезжались несколько жигулей и уазик, растерянно осматривая незнакомое место. И когда я уже хотел подойти к магазину, у которого старушка разложили на продажу зелень и пару баночек солений, он вдруг окликнул меня, причём по имени. Это я сейчас удивляюсь, как он узнал меня, ведь у него не было ни одной моей фотографии, мы даже не разговаривали по телефону никогда, и я не говорил, когда именно приеду, а тогда всё было просто и так логично, как иногда бывает во сне: он подошёл, назвал моё имя, произнёс одну короткую фразу «ну пойдём», и я пошёл за ним.

Я решил пожить у него одно лето после защиты диплома. Хозяйство и дом у дяди Гриши были, как мне казалось, самые обычные. Единственное, что казалось мне странным, в отличие ото всех сельских мужиков, не пил и не курил. Жил он один, держал собаку и кур, ещё по двору бегали несколько кошек, которых он подкармливал, и они позволяли себя гладить, и тёрлись о его сапоги. Сейчас я вспоминаю, что эти кошки были ласковыми только с ним одним, меня чёрный кот с белой отметиной за ухом больно цапнул когтями, едва я протянул к нему руку. Дядя только хмыкнул. Взял мою руку в свою, подул, полил водой из ковшика, спокойно проговаривая: «Ну кто ж так просто животное трогает? Это тебе не городская, она привыкнуть должна». Утром царапина исчезла.

Дядя иногда уходил в лес ещё засветло, а возвращался ночью, так что я был предоставлен сам себе весь день, и, полный скуки, слонялся по окрестностям или купался в реке, но это особой радости не доставляло, так как заросшие берега были крутыми и скользкими, а после водных процедур я становился обедом для целых полчищ слепней, комаров и мошек. Иногда погода была плохая, поэтому вариант с купанием сам собой отпадал. Зато когда дядя возвращался, я не упускал возможность расспросить, где он был и что видел. Обычно дядя отвечал уклончиво или переводил тему. С собой он приносил какое-то травы, некоторые из которых я знал хорошо, а некоторые видел впервые в жизни.

Как-то вечером я вспоминал о дне Ивана-Купалы, и пустился в рассуждения о народных суевериях, о леших, кикиморах и русалках. По глазам дяди я вдруг понял, что эта тема его привлекла, хотя он и поспешил отвести глаза.

— Вот ты, когда ходишь по лесу, ну то есть, ты много где ходил, — говорил я, размешивая сахар в железной кружке с чаем, — ты видел хоть что-то подобное? Ведь не на пустом месте все эти сказки, легенды, страшилки. Вот и по телевизору показывают экстрасенсов, которые говорят, что всяких сущностей видят. Вот ты что-то похожее на сущность видел? Ну хоть раз? Только честно!

— Честно? — дядя Гриша задумался, бросив на меня быстрый взгляд светло-голубых, почти хрустальных глаз, и сильнее нахмурил брови. — Ну, допустим, видел.

— И как они? То есть что, правда? Когда? Где? — мне не верилось, что дядя Гриша мог видеть что-то потустороннее, так что предвкушал услышать затейливую байку времён его бурной молодости.

— Как, как, — поднял он глаза, — обыкновенно, как. Сущности они ведь тоже разные бывают. И то, кого ты сущностью назовёшь, может и не сущность вовсе, — он замолчал.

— А кто?

— Душа.

— В смысле, душа? — не понял я.

— Ну, вот так, застряла душа, уйти не может. А порой и сама не знает, что тела больше нет. Она к живым просится, ведь живой для неё как лампочка для мошки… А есть то, что и не душа, и не дух, просто существо, только его люди не видят, пощупать не могут, а оно есть, как радиоволны, знаешь?

— А как же ты тогда видел? — засомневался я.

— Так не мудрено увидеть, когда они сами, бывает, покажутся. И ты про этих, как их, экстрасенсов, говорил? Вот у них дар есть…

— А у тебя дар?

— Дар — не рад, за такое у нас особо не любят, так что ты при бабках, да и вообще чужих, смотри, не болтай.

— Ну, всё-таки? Ты когда уходишь в лес, ты их видишь? — не унимался я, чувствуя, что наткнулся на золотую жилу откровений.

— Я не просто хожу, из ног глухоту вышибить, я за делом. Иногда и помогать приходится, иногда и опасно бывает, так что как ворочусь, неделю порой лежу…

— Ты правда с духами общаешься? С сущностями там, русалками?

— Ох, ну как объяснить тебе… Чай, как с тобой, с ними не пью, у них другой мир, туда людям до срока дорога заказана… — он остановился, поймав мой непонимающий взгляд. — К мёртвым раньше смерти своей не попасть, в другом мире они живут.

— А как ты их видишь?

— Не забегай вперёд паровоза, о том и толкую. Если душа тут осталась, или беда с ней, или дело осталось недоделанное, или за родных переживает, или самоубийца, или умер нехорошо человек, внезапно так, тогда она может прийти, может в нашем материальном мире проявиться, люди такое привидением зовут, духом, барабашкой называть стали.

— А душа правда есть?

— А дуся пьявдя есть? — передразнил меня дядя Гриша, и мне стало неловко, словно я его обидел. — Как ей не быть, когда ты и есть душа? — продолжал он сурово, но потом немного смягчился. — Это уж скорее надо говорить, что у тебя есть тело. Хотя… — тут он немного подумал, — может ты и прав, наше «Я», оно в разуме, а разум он, коли хочешь знать, к мозгам не шибко относится, это как составная часть того, что в народе именуют «человек». Собрать всё вместе: тело, разум, душу, дух, сознание, энергию, да ещё всякий всячине, о которой сейчас говорить не буду, — вот человек и получится. Сложные мы с тобой творения, которые, пока живут, сами себя творить продолжают. Ты что думаешь. Две клеточки от мамки с папкой сошлись — уже и человек? Нееет! Вот как они сошлись, так как этому набору клеточек душа притягивается, родился человечек — сознание включается, и то не сразу. Растёт такой ребёночек, развивается, знания получает, достигает высот, с людьми общается, интеллект и опыт расширяет, а потом приходит пора — душа из тела выходит. Если, как уже сказал, что-то стряслось, энергии нет, так и застрять тут может. А я хожу, застрявших поднимаю, кому уйти помогу, от кого весточку передам. С войны, да ещё и раньше, здесь, знаешь, сколько душ осталось?

Я слушал дядю Гришу как заворожённый.

— Покажи. Покажи, пожалуйста, как это?

— Будет тебе, это только моё дело, — махнул он на меня рукой. — Засиделись на ночь глядя. Спать давай.

— Ну, дядь Гриш, — запротестовал я, — ну не дети же мы, ей Богу…

— Спать! — строго скомандовал он. — Утро вечера мудренее.

Спорить оказалось бесполезно, и отправился на свою импровизированную лежанку на антресолях в закутке над входом. Ещё неделю я упрашивал дядю Гришу показать мне, как он общается с духами, и когда я уже почти отчаялся, он вдруг согласился. Помню тот вечер, словно вчера: он долго смотрел на меня, пристально вглядывался, так что мне аж стало нехорошо, по телу пробежал холодок.

— Ну, пойдём, — сказал он. — Покажу тебе, всё, как вижу сам. Только два условия.

Я смотрел на него не отрываясь, и только через пару секунд сообразил, что надо ответить, и нервно закивал.

— Первое. Во всём меня слушаться. Скажу стоять, стой и не шевелись. Скажу бежать и не оглядываться… Помнишь в сказке: «оглянешься — окаменеешь»? То-то, чего ещё похуже сделается. Второе. Никому о том, что видел, не говорить, кто бы тебя не допытывал. Всё ясно?

— Ясно, — тихонько промямлил я, немного непуганый его серьёзностью. — А когда…

— Всё узнаешь со временем, — перебил он меня. — Лишних вопросов сейчас не задавай. Когда скажу пора, значит пора, а до тех пор не приставай ко мне.

Больше на эту тему я с ним не говорил неделю до того самого дня, когда он позвал меня с ним в лес. Мне хоть и любопытно было его расспросить обо всём, но с другой стороны, я боялся, что дядя рассердится и передумает мне показывать своё общение с духами. Хотя я понятия не имел, что это вообще будет за действо, и буквально готов был взорваться от кипевших в уме вопросов.

Три дня до этого дядя следил, чтобы я не ел ни мяса, ни сладкого, заставлял до бесконечности колоть дрова, таскать воду, ворошить сено в сарае, короче говоря, утомлял меня, как только мог, и плюс к тому почти не давал спать, так что я валился с ног, но послушно терпел все его издевательства ради посвящения в тайну, в которую начинал всё меньше верить. После очередного изматывающего дня, я пообещал себе, что выскажу ему утром всё, что о нём думаю, а именно, что он обманщик и эксплуататор, и никогда не видел ни следа духа или привидения.

Дядя разбудил меня внезапно среди ночи.

— Пора, — сказал он.

Я сонный и ничего не понимающий слез со своих антресолей. Комната выглядела странно и необычно: дядя зажёг несколько тонких свечек, в глиняном ковшике на столе курились сушёные травы, издавая пряный запах, не сравнимый ни с чем, что я раньше знал.

— Надень это и не снимай, — дядя повесил мне на шею маленький мешочек за белой льняной ткани. — Это дурное отведёт.

Затем он стал читать толи молитву, толи заговор, так что я почти не мог разобрать слов, при этом он обмахивал меня пучком сушёных трав, после чего бросил их в печку. После он налил в стакан какую-то жидкость, и тут, я не поверил своим глазам, сделал ножом надрез на ладони и капнул в напиток свою кровь.

— Выпей, — сказал он, — будешь видеть то же, что и я.

Я не посмел ослушаться. Жидкость обожгла пламенем мне рот, я с трудом смог её проглотить. Голова закружилась, и комната, как мне казалось, начала ходить ходуном, и все вещи в ней сделались причудливыми и странными, как если бы я увидел их впервые в жизни. Но это состояние продлилось совсем недолго.

— Одевайся, пойдём.

Я быстро оделся и вышей вслед за дядей в ночную мглу. Он шёл впереди меня, а я послушно шагал за ним. Мы оба молчали. Я волновался, но старался выглядеть уверенным, хотя и не очень понимал, кто бы мог меня разглядеть в такой темноте. Скоро знакомая деревенская местность кончилась. Мы шли по просёлку. Шли долго. Не знаю, как я не отстал и не потерялся, кажется, меня что-то вело. Наконец дядя Гриша остановился.

— Нам сюда, — сказал он, повернувшись на девяносто градусов.

Дальше его слов я разобрать не мог, он шёл впереди и, как казалось, что-то монотонно напевал. Мы шли по лесу. Я чувствовал, как тонкие ветви деревьев и кустов касались рукавов моей куртки, а под ногами шелестела трава. Дядя Гриша шёл впереди, да так бодро и уверенно, словно у себя во дворе. Я же чудом не наткнулся глазом ни на одну острую ветку и не споткнулся ни об одно дерево. Мы всё шли в ночной тишине, под аккомпанемент шуршащих ветвей и листьев. Начало понемногу светлеть. Я устал, болели ноги, голова почти ничего не соображала, но тело продолжало идти, точно я стал роботом. Предрассветные сумерки выхватывали из темноты контуры деревьев. Ветер порой раскачивал их верхушки, всё вокруг наполнялось шумом листьев, а старые стволы жалобно и пугающе скрипели. С прибавлением освещённости мой страх усилился. Трудно передать, каким пугающим выглядел сумеречный лес, вдобавок я осознал, в какую чащу мы успели забраться, а заодно, что я понятия не имею, как отсюда можно выйти. Чем светлее становилось, тем больше хлюпало под ногами. Наконец я понял — это болото. Настоящее топкое болото, и мы каким-то чудом идём здесь вдвоём в сумерках, при которых едва видны очертания собственных рук. Мне стало страшно. Я никогда не любил болота из-за змей, которые должны были ещё охотиться в этот час. Но мы шли. Постепенно стало почти совсем светло.

— Иди тихо, за мной, не отставай, — почти беззвучно произнёс дядя.

Он двигался медленно и осторожно, пробираясь сквозь заросли мокрой высокой травы. Ноги в резиновых сапогах уходили в илистую кашу выше, чем по щиколотку. В ушах стол комариный звон, сердце бешено колотилось. Внезапно впереди открылась серая топь, окутанная предрассветным туманом. Там и тут между моховыми кочками и призрачными стволами погибших осин чернели бездонные глазницы омутов.

Дядя подошёл к одному из них и склонился, словно всматриваясь в своё отражение.

— Здравствуй, — сказал он тихо, с нежностью и состраданием в голосе, которых я прежде у него не слышал. — Ох ты бедная, почти всё болото прошла, а тут оступилась.

Я подошёл поближе, глянул ему через плечо, и от ужаса меня отбросило назад, я, задыхаясь, схватился за гнилой ствол дерева.

— Даже не думай орать, — то ли услышал, то ли вообразил я голос дяди Гриши.

Я стоял с открытым ртом и трясущимися руками, а перед глазами застыла картинка детского круглого личика, глядящего из воды белыми неподвижными глазами. Ничего страшнее в своей жизни я не видел. Я думал, это точно демон или какая-то страшная тварь, но дядя спокойно стоял над этой страшной девочкой в омуте и что-то ей говорил. Только усилием воли я заставил себя стоять, смотреть и слушать, что происходило дальше.

— Замёрзла, маленькая? А я тебе ленточку принёс, — говорил дядя, хотя мне казалось тогда, что и он, и всё вокруг — просто плод моего воображения. — Смотри, какая ленточка, красивая, красная…