Читаем Белая тигрица онлайн бесплатно

Стоял июль. Темнело поздно. Еще не растаяла вечерняя заря над крышами, а улицы уже опустели. Город готовился ко сну.

— Ну что? Еще раз проверим нашу удачу? — сказала Нолли, — постучимся в первый попавшийся дом и попросимся переночевать?

— Давай, — согласился я, — только чует мое сердце, ночевать мы будем под мостом, народ здесь какой-то неприветливый.

— Нам повезет. Нам постоянно везет в последнее время, ты заметил?

— Судя по тому, что нас еще не поймали…

Мы рассмеялись, и наш смех гулко отозвался где-то в тупике. Нолли шла впереди меня, выбирая, куда бы постучать. Я во всем положился на ее интуицию. Везло ей, а не мне. Я вообще человек невезучий, но Господу Богу есть за что невзлюбить меня, поэтому я на него не в обиде.

Нолли остановилась. Дом, который ей приглянулся, ничем не отличался от остальных, стоящих в ряд по улице Оружейников: два этажа по три окна, дверь с кольцом, над дверью навес с ажурными завитушками, серые стены и оконные рамы увиты плющом.

— Вот, — улыбнулась Нолли, — стучи.

— Хорошо. Только говорить будешь ты.

Она была такая хорошенькая, глаза — такие невинные и удивленные, а рот — такой детский, что только чудовище могло захлопнуть дверь у нее перед носом. Я ей так и сказал. Она подмигнула мне и поднялась на крыльцо.

Хозяйка впустила нас почти сразу. Не знаю, везенье тому причиной или очарование Нолли, но через пять минут мы сидели в гостиной за дубовым столом, а черноволосая женщина с усталым лицом разливала нам молоко по кружкам и резала толстыми ломтями черный хлеб.

— Куда же вы идете? — спросила она, присаживаясь к нам за стол.

— Скорее не "куда", а "откуда", — объяснил я, — мы сбежали от родителей, чтобы обвенчаться. Теперь скрываемся. В гостиницах, сами понимаете, мы не рискуем ночевать.

— Понимаю. Родители были против?

— Все были против! — сказала Нолли чуть ли не с восторгом, — но мы все равно сбежали. Потому что мы не можем друг без друга, правда, Мартин?

— Да, любовь моя, конечно.

Хозяйка грустно улыбнулась и посмотрела на нас как на цыплят, ласково и снисходительно.

— Ну что ж, буду рада вам помочь, раз вы любите друг друга. Живите у меня, сколько хотите.

Нолли определенно везло!

— А ваш муж не будет против? — спросил я, потому что по множеству примет в доме чувствовалось присутствие мужчины.

— У меня нет мужа, — сухо сказала хозяйка. Мы живем с братом.

— А брат? Он не будет возражать?

— Брат? — тут она невольно улыбнулась, — он не будет. Вы остаетесь?

— Нам просто неудобно…

— Да что вы, дом все равно пустой. А если у вас нет денег…

— У нас есть деньги.

Я видел, что Нолли очень хочет остаться. Она уже устала от бродяжничества и вечного страха быть пойманными.

— Мы с удовольствием поживем у вас немного, — сказал я, — пока Нолли не отдохнет. Да и мне, честно говоря, надоело скитаться.

— Я вас прекрасно понимаю, — улыбнулась хозяйка, — мы с братом вот уже десять лет скитаемся по разным городам. Больше полугода нигде не живем.

— Тоже скрываетесь от кого-то?

— Да. От отца.

Нолли почему-то вздрогнула и прижалась ко мне плечом.

— Что же отец вам сделал?

— Мне — ничего. Но брата он просто ненавидел, я не могла больше видеть, как отец над ним издевается. Когда мне было семнадцать лет, а брату четырнадцать, мы сбежали из дома. Просто так, в никуда. Просто вышли однажды на рассвете, взявшись за руки…

— Значит, вы недавно в Тарлероле?

— Полгода.

— А знаете, что я забыл спросить?

— Что?

— Как вас зовут.

— Меня зовут Изольда.

Ей шло это имя, красивое и холодное. Изо льда! На меня внезапно напало вдохновение, наверно, от усталости или оттого, что все надоело…

"На берегу северного моря, в ледяной пустыне, в домике из снежных плит жила женщина с зелеными глазами, зелеными как… как… ну как же? Как трава-осока. Но она никогда не видела травы, ни осоки, ни ковыля, ни репейника. Она видела только снег и лед. Ее звали Изольда…"

Когда она ушла на кухню, чтобы разогреть ужин, Нолли укоризненно посмотрела на меня.

— Мартин! Ну, зачем ты сказал, что у нас есть деньги?

— Потому что они есть.

— О, Боже! Но ведь это подозрительно, как ты не понимаешь?! Бедная влюбленная парочка — и такие деньги!

— Я же не сказал сколько. Чего ты испугалась, в самом деле?

Она посмотрела растерянно, дернула острым плечиком, прикрытым белым локоном, и смущенно улыбнулась.

— Не знаю… я всего боюсь.

Ей очень шла растерянность. Она казалась тогда еще моложе и прелестней. В такие минуты я даже жалел, что сбежал именно с ней.

— Ты просто устала, Птичка.

Под звон посуды на кухне, уверенные, что хозяйка не придет, мы долго целовались в этом чужом случайном доме.

— А почему у тебя было такое странное лицо, когда она говорила?

— Нолли, представь себе такую бесконечную ледяную пустыню…

— Опять новая сказка? Ну откуда ты их берешь, а?

— Они сами меня находят. Они вокруг. Брат и сестра убегают от жестокого отца… Чем не начало?

— Или так: двое влюбленных убегают от… — Нолли опасливо оглянулась, как будто кто-то мог стоять за спиной и подслушивать.

— От ее свирепого мужа, — докончил я, и она тут же закрыла мне рот ладошкой.

— Ты меня любишь?

Я кивнул, потому что рот был закрыт.

Послышался лязг замка. Нолли соскочила с моих колен и уселась за стол.

— Кажется, хозяин!

Хозяин был горбат. Все остальное, включая улыбку, у него было прекрасно. Он был в черном трико, башмаки, куртка и пояс из желтой кожи, волосы русые, глаза серые, спокойные, на сестру не похож ни капли. Кажется, я понял, за что мог ненавидеть его отец: не за уродство, нет, убогих детей обычно жалеют и любят как раз больше всех, а за немыслимую, издевательскую, смесь уродства и красоты. За то, что мог бы стать богом, если б не самая малость: горб на спине! Впрочем, это только моя фантазия.

Нолли ущипнула меня за рукав. Я понял ее нервный жест. Это был тот самый горбатый акробат, на которого мы так долго смотрели на рыночной площади, и я еще удивлялся, как можно при таком физическом недостатке иметь такую гибкость и силу. Пожалуй, он мог бы стать одним из королевских шутов, если б Эрих Третий, не дай Бог, конечно, приехал бы в Тарлероль и заглянул на рыночную площадь.

— Если я что-то понимаю, у нас гости, — дружелюбно сказал акробат.

— Это Мартин и Нолли, — ответила ему откуда-то из дверей сестра, — они сбежали от родителей и теперь скрываются. Пусть поживут у нас немного, ты не против, Ольвин?

— Я не против.

— Вот и отлично. Давайте теперь ужинать.

За столом мы не столько ели, сколько рассматривали друг друга. Я опять поразился, насколько отличались брат и сестра. Он весь был какой-то светлый, ясный, улыбчивый, словно изнутри светился, смотрел прямо, отвечал охотно, верил всему и сразу как человек, который сам никогда не врет. Сестра же была смуглая, серьезная, чем-то своим озабоченная и потому казавшаяся старше всех нас, даже когда смеялась. Поражали волосы, какое-то безумное множество черных волос, собранных на затылке в огромный узел, падающих на плечи, на грудь, на спину, завитушками лежащих на белой скатерти и на ее согнутых локтях…

— Вообще-то, в городе неспокойно, — заметил Ольвин, — барон Оорл опять что-то не поделил с герцогом, так что его дружина часто наведывается в Тарлероль, и не дай бог подвернуться им под ноги.

— Барон Оорл? — переспросил я, — тот самый, что отравил покойного короля?

— Ну, это сплетни. Никто никого не травил. Эрих Второй умер сам от сыпной лихорадки. Да и зачем Оорлу было убивать короля, если он был его любимцем? Ни один герцог не имел столько прав, сколько этот барон. Он и теперь по привычке думает, что ему все позволено. Дождется когда-нибудь…

— Ну что ж, постараемся не попадаться ему на глаза, — усмехнулся я, — правда, Нолли?

Она кивнула и откусила горбушку. Изольда подлила ей супа в обмелевшую тарелку.

— Ешь, детка, ты такая худенькая.

— Правильно, — согласился я и положил рядом с ней большой кусок пирога, — вот тебе еще.

— И еще, — сказал Ольвин и подвинул к ней чашку с медом.

— Мне это нравится! — засмеялась Нолли, — давайте я буду вашей маленькой дочкой?

— Маленькой сестричкой, — поправил Ольвин.

Изольда кивнула.

— У нас, в самом деле, есть маленькая сестричка, и мы по ней очень скучаем.

— А где же она?

— Дома.

— А где ваш дом?

Хозяева переглянулись и как-то замялись с ответом.

— А хотите, мы покажем вам завтра город? — спросил Ольвин.

— Конечно, — сразу закивал я, — мы же ничего тут не знаем.

Мне тоже поскорей хотелось уйти от щекотливой темы, потому что дальше мог последовать вопрос, где наш дом, и пришлось бы снова врать. И вообще, каждый имеет право на тайну. Мне очень хорошо в этом доме, мне нравится эта старая мебель, этот фасолевый суп, этот разговор ни о чем, эти люди, которые ничего от тебя не требуют, тишина, тиканье часов… и — о, ужас! — это все, что мне нужно для счастья! И это моя тайна. Об этом не узнает даже Нолли. Она считает, что у меня в крови жажда странствий, новых впечатлений, а душа все чего-то ищет… Ищет, черт возьми, кусок, где побольше варенья… вот этот, пожалуй. А теперь бы уснуть, обнять Нолли, уткнуться носом в ее светлые кудряшки и провалиться в сон. А утром мы пойдем осматривать город, будет солнечно и жарко, будет весело, если только не попадемся под горячую руку барону Оорлу или еще кому-нибудь похуже.

Нолли облизнула ложку с медом и надула щеки.

— Уф! Я наелась.

— Показать вам комнату? — спросила Изольда.

— Давайте сразу договоримся о деньгах, — сказал я.

Горбун удивленно распахнул чистые серые глаза.

— Каких еще деньгах?

— Ну, как же?

— Я зарабатываю деньги другим способом.

— Да мы видели…

— Идемте, — позвала Изольда.

В комнате, такой же простой и уютной как гостиная, пахнущей деревом, смолой, яблоками и еще неизвестно чем, как только за нами закрылась дверь, Нолли дернула меня за рукав и заговорила сердитым шепотом.

— Ты с ума сошел? Зачем ты предложил ему деньги?

— Да что такого?

— Он же святой, ты разве не понял?

— Ого!

— Я серьезно.

— А если серьезно, то у меня в сумке полный кошелек золотых дорлинов, и я не собираюсь жить за счет бедного акробата, да еще и Богом обиженного.

— Замолчи, Мартин! Как ты можешь так о нем говорить?!

— Нолли, детка, если я что-нибудь понимаю, ты в него влюбилась?

— Ничего ты не понимаешь! Как будто кроме этой любви и не существует ничего!

Это говорила девушка, которая сбежала со мной от мужа на край света, которая всё бросила и стойко переносила все тяготы бродячей жизни. Я вдруг понял, что совсем ее не знаю.

— А что же тогда?

— Просто… Он святой.

— Что-то раньше тебя святость не прельщала. Скорее уж наоборот.

Она уставилась на меня удивленно.

— Ты прав. И Бога нет, и люди — волки… И мы с тобой… Он, конечно, такой как все, просто захотелось, чтоб кто-то был… Так вдруг захотелось! Как будто к солнцу из подвала…

Она грустно села на кровать, сбросила стоптанные башмаки, вынула заколку из волос. Она была маленькая, усталая и даже не красивая, просто милая своей юностью и оптимизмом, который куда-то вдруг исчез.

— Не смотри на меня… это пройдет. И не ревнуй, бога ради, это совсем, совсем не то…

Она долго и тихо плакала в подушку, потом наконец успокоилась и устроилась у меня на плече.

— Нам здесь хорошо будет, правда? Всё так просто, так чисто. Смолой пахнет, чувствуешь?

— И яблоками…

Провалиться в сон я так и не смог. И Нолли давно уже спала, и подушка ее уже просохла, и слезы ее были только от усталости и постоянного напряжения, в котором мы жили последние три месяца и два дня, но какая-то заноза не давала забыться и заснуть. Это запах смолы, не иначе! Это сосновый лес, который шумит где-то далеко-далеко, в синей стране Озерии, где поваленные деревья и огромные серые камни, где яркое солнце и холодные пронзительные ветра…

Зябко, мы сидим у костра: я, Марциал, Хлодвиг, Кристи и этот старик из Ядовитой Заводи, глаза у него черные-черные.

— Кто вам сказал, что здесь живет белая тигрица?

— Она здесь, на Орлиных Камнях, старик, — Марциал говорит уверенно, он всё делает уверенно, и таким, как он, всё обычно удается, — ее видели несколько человек.

— А зачем она тебе? — строго спрашивает наш попутчик, — ты и так красив, богат и удачлив, разве нет?

— Этого мне мало. Я хочу стать белым тигром.

— И ты знаешь, что для этого нужно?

— Напиться ее крови.

— Этого мало.

— А что еще?

Старик не ответил. Он осмотрел всех нас и остановил взгляд на мне.

— А ты, мальчик? Ты тоже хочешь напиться ее крови?

Мне стало не по себе от такого вопроса.

— Нет, — сказал я, — я только проводник.

— Мы ему нальем, если останется! — рассмеялся Марциал, — из тебя получится неплохой тигренок, малыш…

— Зачем? — угрюмо спросил я его, косясь на старика.

— Затем, что это полная свобода.

— Ну и что?

— Ты так говоришь, потому что не знаешь еще, что такое рабство.

— Я не раб.

— Все мы чьи-то рабы, тигренок…

— И ты, Марциал?!

Он засмеялся еще громче. Старик уходил на ночь глядя. Жутко было смотреть, как он уходит от костра в темную чащу, в холодные объятья совершенно беззвездной ночи. Я догнал его, молча сунул ему краюху хлеба. Он убрал ее в мешок.

— Может, останетесь? Куда вы? Я знаю эти места, тут опасно.

— Да. Тут опасно. Белая тигрица вас к себе не подпустит. В живых останешься ты один.

— Подождите!

Он ушел. Но он сказал правду. Я видел ее, гордо лежащую на большом валуне, после того как Хлодвиг сорвался с уступа, Кристи заклевали в ущелье орлы, а Марциала придавило упавшей сосной. Он жил еще долго, почти час, сосна валялась корнями вверх и истекала смолой, молодое сильное дерево, которое само ни за что бы не упало.

— Она сильнее, — сказал Марциал, — деревья, птицы, камни, — всё в ее распоряжении. Кошка! Драная кошка!..

Нет, она была прекрасна! Видит Бог, как я боялся ее! Но отвернуться, уйти, убежать было немыслимо, я любовался ею из кустов бузины, как завороженный. Она наверняка меня видела, но позволяла на себя смотреть и лениво жмурилась от солнца. Потом ей это надоело, она так рявкнула, что у меня все оборвалось внутри, и скрылась в чаще.

В свою деревню я добирался дней десять, один, без всякой веры в светлое будущее, без обещанных денег и, главное, без продуктов, которые улетели в пропасть вместе с беднягой Хлодвигом. Я проклинал тот день, когда связался с этими господами из Лесовии и согласился быть проводником. Лес я любил всеми силами души, но тогда решил, что с меня хватит, что надышался я целебным хвойным запахом на всю жизнь!

///////////////////////////////////////////////////////////////

/////////////////////////////////////////////////

Встал я рано, как только забрезжил рассвет. Уж лучше побродить по улицам, чем валяться как дурак в постели и смотреть в потолок. Чтобы не разбудить никого, на кухню я прошел на цыпочках, отрезал кусок сыра, отломил горбушку хлеба и рассовал по карманам. Пока стоял в раздумье, не отхлебнуть ли вчерашнего компота, и в какой кастрюле он может быть, сзади послышались шаги. Я замер как вор на месте преступления, сам не знаю почему. Потом рассудил, что ничего особенного не совершаю, просто есть хочу, и обернулся.

В дверях стояла Изольда. В ночной рубашке. Она нимало не смутилась, она вообще не заметила меня, прошлась взад-вперед, села к камину, разгребла угли руками и стала укладывать щепки шалашиком. Движения были замедленные, осторожные.

— Изольда, — позвал я, чувствуя неладное.