Читаем Беглец онлайн бесплатно
Беглец
История в жанре роуд-муви, где комбинируются разные стили и способы повествования – от милицейских протоколов до стихов, от заметок в районной газете до стендапов. Трое случайных попутчиков, оказываются вместе в одной машине. Егор – поэт, едущий автостопом во Владивосток, навестить свою племянницу-инвалида (он едет так уже не первый раз и из каждой поездки привозит новую жену – несчастную девушку, спасённую из ада российской провинции). Сандра – сорокалетняя женщина, которая учится на комика и переживает обострение хронической депрессии из-за расставания с любимой. И Александр – беглый зек, в прошлом – мэр одного из среднерусских городов, посаженный на большой срок по фальшивому обвинению (на самом деле – за попытку разворошить гнездо коррупционеров в региональной власти).Содержит нецензурную брань.
Приключения / Путешествия и географияЛёха, 28 лет, безвременно безработный.
Я сначала вообще не вкурил, девка это или пацан. Думал, детдомовец, может, беглый. У нас тут интернат за рекой, часто бегают. Тощий такой стоит, ручонку вытянул, вторую в кармане греет. А я чё, я человек добрый. Даже слишком. Пожестче бы надо, мужик же. А я все ведусь – пожалеть, помочь, то да сё. И через это постоянно в какую-то муйню влипаю. Всякий ловчила норовит попользоваться. Типа если ты добрый, значит, дурак. А я себя дураком не считаю. Хоть мне бабушка, земля пухом, всю жизнь талдычила: дурень, дурила, дурья башка… Но я…
Чего? А пацан-то. Да пацан поступил не по-пацански. А так. Бабой оказался. Причем не первой свежести. Вокруг глаз морщины уже. А издалека-то не разберёшь. Куртяха задрипанная, как с помойки, шапка-гондон, черная, на самый нос натянута. Джинсы грязные, обтрюханные. Видать, давно на трассе стоит с протянутой рукой…
Не, не из этих. Точно говорю. Те девчонки-то всегда… Фасад, конечно, какой угодно бывает, уж кому как свезло, но поштукатурить, замазать лишнее, нарисовать нужное – это уж непременно. Чтобы это… видно было, что старалась, дура, уважила, что не плевать ей, каково людям на рожу ее смотреть…
А у этой – ноль. Ни грамма. Будто не баба вообще. У нас в деревне старухи и то больше марафетятся. Да вон бабка моя, земля пухом, пойду, говорит, помирать. Да, так и сказала, прикинь. А сама в баню сходила, платье парадное надела, воротник кружевной, жёлтый уже весь, правда, но все равно ничё так. Губы намазала, "Красной Москвы" флакон на себя вылила – в дом не войти, с ног валит. И легла помирать при параде.
Померла, а как же! Я б тоже помер. Там дышать нечем было от этих духов… Вот это я понимаю – женщина. Хоть и старуха.
А эта… Лицо, как у ребенка…
Да у нас вон и девчонки мелкие фломастерами себе глаза обводят…
Да не, не отвлекаюсь. Это я, чтоб ты понял. Странная она. Не как все.
А голос – я аж подпрыгнул, когда она рот открыла. Когда такого хлюпика видишь, думаешь, сейчас запищит, как котенок утопленный. А у нее голос – ну, как из другой бабы, нормальной, размеров на пять побольше. Низкий такой, приятный.
Только говорила она неприятно. Не, не оскорбляла, еще чего. Я ж ее в машину посадил, в тепло, в сухость…
В общем, говорила так же, как выглядела. Будто ей положить, что я о ней подумаю. Будто она вообще не хочет мне понравиться, понимаешь?
Никаких гадостей, говорю же. Обычные самые вещи. Погода, дорога, туда-сюда. Только без вот этой вот бабской мути. Ну, когда они хвостом вертят, глазами водят, голову дурят, короче. Скажут одно, а подумают другое, а ты поди угадай… Пять минут поговоришь – убил бы, если б статьи не было… А все равно – приятно. Баба же. Видно, что это она для тебя старается, туман гонит, чтоб потом из этой мути – раз! – и схватить за яйца. Чё ты ржешь?
Да ни о чем разговоры. Ничего такого. Просто неприятно. Будто я не мужик. Или будто она – мужик, понимаешь… Где высадил? Да я ее только в машину посадил, куда ты гонишь. Между тем, как я ее посадил, и как высадил, еще много всякого было.
– Тепло тут у вас. Я даже согрелась.
Женщина расстёгивает куртку и, слегка помедлив, стягивает шапку. Повисает тишина. Кажется, даже мотор стал тарахтеть тише.
– Когда стояла там, на обочине, думала, уже никогда не согреюсь, – говорит женщина, глядя прямо перед собой, на разбитую дорогу.
Водитель виляет в сторону, объезжая особо глубокую яму, и этот привычный жест выводит его из ступора.
– Трындец. Я чуть в кювет не съехал. Предупреждать надо.
– Как вы себе это представляете? Перед тем, как снять шапку, я должна торжественно объявить: внимание-внимание, сейчас перед вашим взором предстанет голый череп! Слабонервным просьба зажмуриться и не открывать глаза до особого распоряжения…
– В цирке работаешь?
– В морге.
Пауза. Водитель объезжает пару рытвин. Делает это так резко, что пассажирка заваливается на дверь. Потом на него. Он брезгливо отодвигается.
– Смотри, там тоже кто-то голосует. Может, подберём? Адский холод на улице. Это только из окна кажется, что весна.
Водитель молча и очень резко тормозит. Вид у него крайне оскорбленный.
На заднее сиденье засовывается очень длинный и очень тощий парень. Он долго возится и скрипит потёртой косухой, укладывая свои несоразмерные конечности. Женщина смотрит на него в зеркало заднего вида. Лицо ее немного светлеет.
– Дверь-то закроешь уже, а? – рявкает водитель. – Гнездится там, как аист. Весь салон выстудишь.
– Здравствуйте. Извините. Я сейчас.
Парень неловко хлопает дверью.
– Не закрыл!
Хлопает ещё. И ещё. С тем же эффектом. Водитель, свирепо и невнятно матерясь, вылезает и идёт к задней дверце.
– Давай, мослы свои убери.
– Что?
– Кости свои в салон втащи, говорю. Торчат до самого леса. Ещё бы тут дверь закрылась.
После короткой возни водитель от души хлопает дверью. Пока он идёт к своему месту, парень стягивает свою дурацкую разноцветную шапку с косичками – и тоже оказывается бритым налысо. Водитель залезает в машину, потом видит
– Меня бабушка каждую весну брила. Чтоб в лагере вши не завелись. Привычка осталась.
– Не, вы чё, сговорились? У вас тут слёт скинов где-то?
Водитель говорит злобно, с наездом. Парень непонимающе хлопает глазами. Потом, наконец, замечает бритую женщину на переднем сиденье. И без разбега начинает хохотать. Громко и самозабвенно, захлебываясь и стукаясь подбородком о свои острые коленки в черных джинсах, торчащие буквой «М».
Водитель какое-то время удерживает на лице недовольное выражение. Но вскоре ноздри его начинают подрагивать, и он тоже принимается ржать, издавая что-то нечленораздельно нецензурное.
Женщина нерешительно улыбается. Бесцветные обветеренные губы раздвигаются едва-едва, точно она очень давно этого не делала. Женщина трогает их пальцем, будто не верит. Вздыхает. И улыбка гаснет.
– Стой! Стой, брат, тормози! – вдруг сквозь смех выкрикивает парень.
– Чё, живот прихватило?
– Да не. Вон мужик стоит. Давай посадим. Места хватит. Я подвинусь.
– Ну если он тоже скинхэд, – водитель, продолжая ржать, жмёт на тормоза.
– То что? – неожиданно вклинивается женщина. – Тоже побреешься, чтоб не выделяться?
Это звучит слишком резко, явным диссонансом. Водитель неприязненно на нее косится и сквозь зубы произносит:
– Высажу всех троих нах.
Мужчина открывает заднюю дверь, быстро оглядывает салон, потом открывает переднюю.
– Пересядьте назад, вам там легче поместиться, чем мне.
Женщина пожимает плечами, но не возражает. Выходит из машины, берется за ручку к двери, возле которой скрючился парень.
– Не-не, – вмешивается мужчина. – Обойдите. Он застрянет, если подвинется. Только под машины не угодите.
Слова он сопровождает жестами, напоминающими то ли регулировщика на светофоре, то ли самурая с мечом. Дождавшись, пока женщина усядется, он молниеносно ныряет на переднее сиденье, щелкает замком ремня и машет рукой:
– Поехали. Только пристегнись сначала.
– Тут постов-то нет.
– Поэтому ты хочешь вылететь башкой через лобовое стекло? Твое право. Только я не хочу на это смотреть. Так что пока я в твоей машине, будешь соблюдать правила.
– Вот именно, в МОЕЙ машине. Моя тачка – мои правила.
Пассажир поворачивается к водителю и молча смотрит на него. Тот пару раз моргает, сглатывает и нащупывает ремень. Промахивается мимо гнезда. Потому что продолжает зачем-то глазеть на пассажира. Мужчина накрывает его руку своей и вставляет ремень в крепление одним точным движением.
– Поехали.
– Куда? – на автомате спрашивает водитель.
Мужчина улыбается гагаринской улыбкой и машет рукой.
– Вперёд!
Потом с наслаждением откидывается на спинку, вытягивает ноги и снимает кепку. Под кепкой тоже бритый череп.
По машине пролетает тихий вздох. Но никто ничего не произносит.
Он проснулся рывком, будто нырнул в чёрную прорубь. Он всегда просыпался так последние четыре года два месяца и шестнадцать дней. Не шевелясь, приоткрыл глаза и оценил обстановку. Машина стояла у отделения полиции, взгляд сразу выхватил из темноты самое важное – синюю вывеску, подсвеченную фонарем.
Водилы на месте не было. Не зря он сразу показался ему мутным.
Двое попутчиков по-прежнему сидели сзади. Старая девочка напряжённо спала, уткнувшись бритым черепом в стекло. Богомол таращился в окно прозрачными глазами деревенского дурачка и шевелил губами. Неопасные.
Водила и полиция. Он неслышно отстегнулся и дёрнул дверь. Заперто. Чувство опасности окатило с головой, как ведро ледяной воды. Он стал очень спокойным и очень быстрым. Секунда – проверить остальные двери. Другая – обшарить бардачок в поисках чего-нибудь тяжелого, чтобы высадить окно. Ничего тяжелее пачки презервативов. Мудила. Третья:
– У тебя гриндера со стаканами?
– Что-что? – богомол хлопнул девичьими ресницами.
– Вставки железные в носах есть?
– Да-да, все время о них пальцами ушибаюсь, когда…
– Скидывай один. Живо. Да не моргай. Видишь табличку? Водила отправился сдавать нас в полицию.
– Но почему? – встряла проснувшаяся старая девочка. – С чего вы взяли?
– Логика. Хочешь проверить? Оставайся. Ты до второго пришествия будешь свои шнурки разматывать?! Давай резче!
– Да они длинные…
– Зачем? Что вообще…? – продолжала бухтеть бритоголовая.
Он, наконец, содрал с богомола ботинок, надел на кулак и двумя ударами вышиб лобовое.
– Что вы…? – с голосе девочки зазвенела паника.
Но он уже выбирался на капот, метнув говнодав в длинные руки парня.
– Сейчас дементоры слетятся. Советую побыстрее свалить в туман.
Он рванул по безлюдной улице, свернул за угол, перескочил через бескрайнюю лужу и приземлился у светофора. Красный. Машин не было. Но он все равно остановился.
Топот за углом. Он развернулся навстречу опасности. Но это оказались его комические попутчики. Тетка, мелкая, как подросток. И подросток, высотой до второго этажа. Этот дурачина бежал, прихрамывая, а ботинок свой прижимал к груди, как младенца. Хотя, может, не такой уж и дурачина. Ведь бежать на одной ноге явно быстрее, чем завязывать эти километровые шнурки.
Зажегся зеленый, и беглец бросился дальше. Те двое топали следом.
Он к этому привык с детства. Сколько раз бывало. Рванешь через двор за красивой девчонкой, а за тобой весь класс бежит, будто их звали.
Вот и этих он не звал. Но и прогонять не стал. Пожалел. Проблемы с полицаями никому не нужны. А с ним их шансы уйти явно выше.
Он свернул во двор и нырнул в незапертый подъезд. Влетел на последний – второй – этаж. Отсюда отлично просматривалась улица, по которой они бежали.
Пыхтя и отдуваясь, низкая и длинный поднялись следом.
– И что мы тут делать будем? – спросила она таким недовольным тоном, будто ее пригласили в кабаре на Монпарнасе, а привели в воняющий кошками подъезд.
– Читать стихи Ахматовой, что же еще. «Там, где мой народ, к несчастью, был».
– Я серьезно.
– Ты, парень, сядь и ботинок свой надень все-таки. Наступишь на стекло – далеко не уйдем.
– Да я уже, кажется, наступил.
– Дай гляну.
Богомол послушно задрал скрюченную ногу. Носок весь мокрый. Лужа? Нет, пальцы испачкало красным. Правда, порезался, остолоп.
– Спирт, перекись, чистое белье?
Обращался он в основном к женщине. Но богомол просветлел лицом, закивал лысой башкой и скинул с плеча тощий рюкзак.
– Ногу-то опусти. Вот, молодец.
– Мне вчера Света спирту дала в дорогу.
– Молодец у тебя Света.
– Она не у меня. Я у нее ночевал просто, в мотеле. Там на трассе заколдованное место. Я часа два стоял, никто не остановился. Замерз, как черт.
– Черти не мерзнут. Им, наоборот, жарко, – скучным голосом поправила тетка.
– Как черт из Дантовского ада. Он у него ледяной, помните? А Света в том мотеле работает. При нем, точнее. И у нее там свой номер. На случай, если понадобится. И она меня в него пустила погреться, пока клиентов нет. А потом тоже замерзла. Пришла, и мы стали спиртом греться. И разговаривать. А остатки она мне с утра в рюкзак сунула.
– Очень трогательно. А разговаривали вы про ее несчастную жизнь.
– Ну да. У нее сын…
– Разумеется. Ты носок сними и рану обработай. Запасные есть? Ясно. Тогда выжми и на батарею. Хоть сколько-нибудь просохнет.
Богомол согнулся в бараний рог, пытаясь разглядеть свою ступню.
– Помоги ему, а? – сказал беглец женщине, бестолково топтавшейся рядом. – Может, у тебя что-то чистое есть? Перевязать.
– У меня пластырь с собой.
– Отлично. Назначаю тебя медсестрой. А теперь всем молчать и не отсвечивать.
Улица замигала синеватым светом, как в фильме ужасов. Ага. Вот и гвардейцы кардинала. Мигалка крутится, но сирену не включили. Не хотят народ будить, милашки.
Ехали они так медленно, что он разглядел на пассажирском сиденье водилу-стукача. Весь взъерошенный, руками машет. Ничего, пусть побулькает. Будет знать, как людей закладывать ни за что ни про что.
Газета «Серебрянопрудский вестник», 11.04.2019.
Банда яйцеголовых орудует на берегах Серебряного пруда?
