Читаем Батько Махно онлайн бесплатно

Когда нет очевидцев, рождаются легенды. Как днище корабля ракушками, обрастают они домыслами, забытыми или отвергнутыми когда-то свидетельствами, приукрашенными или пересмотренными сегодняшним бытием. Казалось бы, с одной стороны, идет непрерывный поиск правды истории. Но с другой – она подгоняется под политические требования текущего момента, становясь расхожим доводом в нынешних общественных спорах и борениях. Отнюдь не безобиден этот текущий момент. Как голодное чудище требует он новых порций исторических обоснований, обеспечивающих ему политическое равновесие сегодня, надежность и уверенность завтра.

Представляю, как насупятся иные историки, прочитав эту строчку, бросающую тень на их де безупречную жизнь для науки и ради науки. История, могут возразить, во многом и интересна, и поучительна благодаря все тем же историкам, которые в меру таланта своего, научного и литературного, смогли оживить мертвенные картины былого, увлечь ими человека, живущего сегодня.

Все так. Но историк – дитя своего времени, путешествующий в эпохах, хочет он того или нет, с мерками и взглядами, определенными условиями современности. Взять, к примеру, тему Махно. Не приходилось что-то читать о батьке и его войне ни книг, ни статей, которые рисовали бы ситуацию иначе, чем, скажем, в "Военной энциклопедии" образца 1978 года: "Махно неоднократно заявлял о признании советской власти, чем приобрел популярность среди крестьян" (!?). Когда он порвал с советской властью, то его некогда боевые отряды "окончательно превратились в банду грабителей", потеряв, разумеется, доверие народа. Вот так – искренне и незатейливо. А может быть в чем-то другом, не в лояльности власть предержащим, заключается необыкновенная популярность батьки среди крестьянских масс, имеет возможность подумать и сказать историк сегодня. Но не вчера, когда "полыхающий сумрак отчизны моей" мог быть высвечен историей и историком только с оглядкой на каноны, предписанные мышлением, ангажированным идеологией. Слава Богу, мы прожили этот этап.

Перестройка Горбачева – тоже идеология. Не место, наверное, на этих страницах анализировать ее влияние на процесс нового осмысления исторического пути, пройденного после октябрьских событий в России. Но, бесспорно то, что процесс этот начался и идет только благодаря ей. Из школьной философии нам известно, что мотором любых общественных преобразований является диалектика, основной закон которой увязывает в единое целое борьбу и единство противоположностей. Откажись мы от одной из этих крайностей, и заглохнет мотор, как уже было не раз в истории, в том числе и нашей, отечественной, когда монополия на суждение уничтожала самую мысль. Где было развиваться и мужать этой мысли, когда все было однажды сказано и предопределено наперед. И брела она уныло, как шутили во времена недоброй памяти, в бок: вперед по известным причинам не могла, а назад – начальство не пускало.

Сегодня в общественных и политических науках обозначилась другая крайность. Прогрессивным становится то, что вчера еще было прочно приковано к историческим позорным столбам и тихонько или рьяно оплевывалось в зависимости от лояльности службистами от науки. Долго сдерживаемый маятник постижения истины мощно качнулся в обратную сторону, уводя туда же тех, кто доверчиво следил за его движением.

Не обошла эта скакнувшая амплитуда и батьку Махно, основных действующих лиц его движения, которое, как "пролетарская пушка стреляет туда и сюда", долго изрыгало свинец, сея смерть по обе стороны революционной баррикады одновременно. Пока, правда, не стал героем на страницах периодической печати, но все чаще и чаще обращаются к махновщине исследователи и литераторы, с какой-то удивительной приязненностью и снисходительностью рисующие его деяния. И вот ненавязчиво начинает прививаться мысль, что Махно воевал-то под знаменами, на которых значилось: "С угнетенными против угнетателей", что бывший шеф его контрразведки, член батькиной "следственной комиссии", садист Левка Задов (Зиньковский), который на своих руках перенес израненное батькино тело через границу, заслужив на всю жизнь его признательность, выполнял (!?) важное задание чекистов и вообще был впоследствии осужден незаконно. Серьезным анализом и новыми фактами и свидетельствами исследователи не располагают. Но это не смущает их. И сомнения в оценках Махно выносятся на телеэкран – самую массовую аудиторию.

Чего здесь больше – заблуждения, стремления к сенсационности или умилительного невежества, судить не берусь. Да и не это главное. Удручает другое: гласность – это пожалуй, единственное завоевание перестройки – оказывается во многом беззащитной под напором изыскательной энергии "махноведов". Молчат историки, и опять далеки мы от исторической правды. Но если раньше анализ подменялся догмой, то теперь выводы не связываются с общепринятыми понятиями о нравственности (кстати, диалектика успешно работает только в системе нравственных координат). И в том, и в другом случае теряет истина.

Террор 20-х годов, военный коммунизм и продразверстка, ужас гражданской войны – все это этапы, через которые прошел наш многострадальный крестьянин. Прошел на Украине вместе с махновщиной. Нельзя сказать, что времена и события эти получили достаточное отражение в воспоминаниях современников, передающих дух событий. Книжка И. Тепера (Гордеева) "Махно – от единого анархизма к стопам румынского короля", вышедшая в Киеве в середине 20-х годов, весьма расплывчатый и сбивчивый рассказ бывшего махновца, далеко не раскрывает главные перипетии этого движения. В 1929 и 1936 годах в Париже вышли мемуары Махно. Эти книги могли бы во многом восполнить пробел в наших представлениях либо об опереточном батьке, либо садисте-злодее. Пока же издатели наберут обороты, наверное, полезной будет настоящая книга одного из свидетелей махновщины Н. В. Герасименко. В основу ее легли не только личные воспоминания, но и рассказы очевидцев. Будучи порой во власти многочисленных мифов, окружавших в те годы имя батьки, Н. В. Герасименко и сам идет у них на поводу. Однако в целом он весьма точно и объективно отражает главные этапы махновского движения, делая в конце справедливый вывод о том, что настроения крестьянства "резко изменились, и это заставляет меня признать, что история махновщины закончена, а для самого Махно остается лишь роль просто бандита, каким он по существу всегда был".

Впервые эта книга вышла у нас в стране в 1928 году под редакцией историка П. Е. Щеголева. Его сноски и приложения мы решили сохранить и в настоящем издании.

Александр Серегин.

Нестор Иванович Махно родился в 1884 году, в селе Гуляй-Поле, Екатеринославской губ., в семье малоземельного и бедного крестьянина, который занимался скупкой рогатого скота и свиней по заказам мариупольских мясников.

До одиннадцати лет молодой Махно, посещавший школу, помогал отцу в разделке свиных туш, а затем мальчика определили в один из галантерейных магазинов гор. Мариуполя.

С первых же дней службы в магазине для всех было ясно, что приказчика из Махно не получится.

– Это был, – как рассказывал впоследствии старик-приказчик, у которого Махно был подручным, – настоящий хорек: молчаливый, замкнутый, сумрачно смотрящий на всех недобрым взглядом необыкновенно блестящих глаз. Он одинаково злобно относился как к служащим, так и к хозяину и покупателям. За три месяца я обломал на его спине и голове совершенно без всякой пользы до сорока деревянных аршинов: наша наука ему не давалась.

От мальчика требовали покорности, почтительности и выполнения мелких услуг, но будущий "крестьянский" вождь, презирая старших, вместо скучного дела за прилавком, предпочитал ловлю бычков в море или шатанье с шумной ватагой праздных уличных мальчишек по порту или окрестностям города.

На побои, которыми щедро награждали его со всех сторон, мальчик отвечал местью: он ловко незаметно отрезывал пуговицы с костюмов приказчиков, подливал касторовое масло в чайник с чаем, а своего учителя-приказчика, однажды, после порки, сгоряча облил кипятком так, что старика в обморочном состоянии отвезли в больницу. Когда жена хозяина магазина сделала попытку выдрать мальчика за уши, он до крови искусал ее руки и, боясь наказания, сбежал из магазина, скрываясь неизвестно где.

Хозяин, желая избавиться от непокорного Махно, вызвал из села отца. Мальчика разыскали, выпороли и устроили в типографию для обучения делу наборщика.

Типографское дело пришлось Махно по вкусу: он с интересом присматривается к работе наборщиков, расспрашивает их, учится разбирать шрифт, проявляет бойкость, сметливость. В типографии его начинают ценить, поощрять, – и это вернее всяких побоев достигает цели: Махно с утра до вечера просиживает в типографии, – он уже умеет держать в руках верстатку, его рука быстро и ловко бегает по клеточкам кассы.

Порт и ловля бычков забыты, забыты и детские шалости с ватагой уличных мальчуганов. Махно не узнать. Он берется за книги, тетради, появляется жажда знания: Махно работает над самообразованием упорно, настойчиво, проявляя несомненные способности.

На мальчика обращает внимание работающий в той же типографии анархист Волин, который заинтересовался занятиями Махно, и помогает ему пройти дома курс городского училища.

После ареста Волина занятиями Махно руководит эсер Михайлов. По его совету Махно сдает экзамен на сельского учителя и в 1903 г. получает место учителя в одном из сел Мариупольского уезда.

С первых же шагов своей учительской деятельности Махно принялся за проповедь среди крестьян анархического учения. На этой почве у него начались неприятности с полицией и начальством. В результате этих столкновений Махно лишают места учителя и высылают в с. Гуляй-Поле под надзор полиции.

В родном селе Махно сразу приобретает популярность и неограниченное влияние на крестьянскую молодежь. Это было вполне понятно. Сверстники Махно помнили его по школе, по играм и шалостям, и вдруг этот маленький Нестор, которого они часто били, возвращается домой с дипломом учителя, "героем", пострадавшим за убеждения, "борцом" за народ и правду. В результате он настолько подчиняет своему влиянию крестьянскую молодежь, что фактически становится хозяином села: его распоряжений никто не смел ослушаться.

– Я приказал, и надо исполнить, – властно распоряжался Махно, сверкая блестящими глазами.

И его приказы исполнялись. Махно и его товарищи занимались тем, что совершали налеты на погреба и сараи зажиточных крестьян и помещиков и по ночам устраивали бесшабашные кутежи, о которых потом говорила вся деревня.

Старики недовольно покачивали головами, поговаривали о том, что пора прекратить безобразие, но молодежь только посмеивалась и все больше и больше озорничала.

Слава о подвигах Махно и его молодцов разносится далеко за пределами Гуляй-Поля. Помещики побаиваются Махно, полиция бессильна с ним бороться. Впрочем, с полицией Махно умел ладить, и в этом сказывается его двойственный, коварный характер. Проповедуя анархические идеи, Махно в то же время ведет самую тесную дружбу с урядниками и даже приставом, устраивая с ними невероятные попойки. И эти попойки всегда устраивались после ограбления чужого погреба или после того, как он возьмет откуп с крестьянина, устраивавшего свадьбу. Откуп брался под угрозой разгрома свадебного кортежа. Когда товарищи укоряли Махно за его дружбу с полицией, Махно только загадочно улыбался.

– Не вам, дуракам, давать мне отчет, – резко говорил он им, обрывая разговоры на эту тему.

К Махно потянулась молодежь с окрестных сел, Махно стали подражать. Крестьянская молодежь отбивалась от дела, пьянствовала и озорничала. Кто знает, может быть тогда уже зародилась та "махновщина", которая в дни революции запылала зловещим огнем по всей Новороссии.

Дружба с полицией дала свои результаты. В 1905 году Махно получил политическую благонадежность, ему разрешили учительствовать и дали школу в с. Петровском, Бердянского уезда.

Однако и на этот раз Махно не долго побыл учителем. Подошли октябрьские дни, зазвучали речи о свободе, страна всколыхнулась, и Махно с головою окунулся в революционную стихию.

В начале 1906 г. он организовал смелое нападение на Бердянское уездное казначейство. Во время налета Махно совершил тройное убийство, захватил кассу и скрылся. Один из участников выдал Махно, и его арестовали. До суда Махно содержался в Бердянской уездной тюрьме, но за попытки к побегам его перевели в Херсонскую губернскую тюрьму, где за ним строго следили. В 1907 г. Таврическим окружным судом Махно был приговорен "за разбой и убийство" к бессрочным каторжным работам и переведен для отбывания наказания сначала в Орловский централ, а затем в Акатуй и Зерентуй.

По рассказам одного из "атаманов", Чалого, бывшего "потемкинца", отбывавшего вместе с Махно наказание в Акатуе, Махно не сразу сумел приспособиться к тюремному режиму, многократно делал попытки к побегу, поражая администрацию тюрьмы своей изобретательностью. За попытки к побегу Махно наказывали карцером и плетьми. Но Махно не расставался с мыслями о свободе. Его последняя попытка к побегу была совершена во время групповых работ. Махно удалось скрыться. Но произведенной облавой он был найден спрятавшимся в сарае за дровами и долго не сдавался, отбиваясь топором. За этот побег он понес особенно тяжелое наказание.

С этого момента Махно становится неузнаваем: он стал болеть, хиреть, пассивно относиться ко всему окружающему и не принимал участия в обычных для бессрочных каторжан протестах. Часами, как маниак, Махно возится где-нибудь в темном углу со своими тяжелыми ножными и ручными кандалами, точно пытаясь снять их и изломать.

Каторжане относились к Махно с несвойственной им предупредительностью. Их пугало необычайное выражение его глаз, в которых отражалась безмерная, бешеная злоба ко всему и ко всем.

В 1917 году, по общей амнистии Временного правительства, Махно был освобожден, и осенью 1917 г. приехал в село Гуляй-Поле, где вскоре приобрел трагическую известность под именем "батько Махно".