Читаем Авиаконструктор-6? онлайн бесплатно

Эллиот Рузвельт

...Глава 10.

Я не был с отцом в Потсдаме. В ноябре сорок четвёртого я находился в Англии, в штабе стратегической авиации, и о том, что происходило в Германии, узнавал из писем отца, из рассказов Анны, которая сопровождала его, и из подробных отчётов Гарри Гопкинса, вернувшегося оттуда раньше остальных.

Из этих источников, совпадающих в главном, но расходящихся в деталях, у меня сложилась следующая картина.

Потсдамская конференция была самой короткой из всех встреч «Большой тройки». Она продолжалась четыре дня. Отец покинул Вашингтон в конце октября, провёл несколько дней в Лондоне, где встречался с Черчиллем, и только потом вылетел в Германию. К этому времени всем уже было ясно, что конференция созывается не для того, чтобы решать, а для того, чтобы зафиксировать уже решённое.

За тот год, с января до июля, по очереди сменили сторону Румыния, Болгария, Финляндия, страны Прибалтики и Польша. И их новая сторона была красной.

Партизаны Тито освободили Югославию в августе, сами, до подхода советских войск, и встретили Красную Армию дружественно, но как хозяева на своей земле. Тоже самое случилось в Словакии, и в Чехии.

Красная Армия взяла Берлин в конце августа. К середине сентября советские войска стояли на Рейне. Правительство «Свободной Германии», созданное из немецких генералов и офицеров, находившихся в советском плену, было признано Москвой и — что гораздо важнее — уже работало. Германия не была оккупирована. Она была «освобождена». Так это называлось в советских коммюнике, и с этим приходилось считаться.

А наци, пытавшиеся укрыться в австрийских Альпах, тем самым отдали красным и Австрию.

Но даже на этом красном фоне остались два очень болезненных пятна.

Когда в сентябре немцы в Северной Италии получили приказ о капитуляции Германии, их фронт посыпался. Генерал Херр, командующий корпусом у Римини, приказал своим частям сложить оружие. Парашютисты и эсэсовцы не подчинились — вспыхнул бой между немцами. Пользуясь этим, британская армия прорвала Готскую линию. Но когда передовые части генерала Ли́за вышли к реке По, они обнаружили, что Северная Италия уже не немецкая и не итальянская. Она была красной.

Комитет национального освобождения объявил восстание в день немецкой капитуляции. Рабочие захватили заводы ФИАТ и Ансальдо. Гарибальдийцы заняли Милан, Турин, Болонью, Геную. Муссолини пытался бежать в Альпы, но его перехватили и расстреляли без суда.

Республика Сало перестала существовать. На её месте было двадцатого сентября сформировано коалиционное правительство Союза Итальянских Республик, проложившего южную границу по реке По и Аппенинским горам. Командующий Александер был вынужден общаться с представителями официального правительства. Юридически — демократического, легального, победившего фашизм. Фактически — красного. В СИР одной из главных сил был русский ударный батальон, которым командовал советский офицер Владимир Переладов, бежавший из плена в сорок первом. Более пятисот русских, бывших военнопленных, служили в этом батальоне.

А в Греции немецкие войска сдались генерал-лейтенанту Рональду Скоби, передав своё снаряжение грекам из “батальонов безопасности”. Пять тысяч британских десантников с такой поддержкой должны были легко разогнать коммунистов из ЭЛАС. Но не получилось - это греческие коммунисты за три дня сломали их оборону. Ребята Скоби тем не менее держали порты Пирея и Афин, и подмога уже шла, но в европейские газеты попали кадры, где британские десантники и греческие нацисты в немецкой форме стояли на общих блокпостах и делили патроны вермахта. Для Черчилля это стало не просто поражение — это было унижение, которое было сложно объяснить и парламенту, и прессе. Черчилль был в ярости, но был вынужден приказать Скоби отступить.

Когда в Лондоне отец показал ему предварительную повестку, составленную советской стороной, премьер-министр швырнул бумаги на стол и сказал:

— Это не конференция. Это фарс.

Отец не стал спорить. Он понимал: Черчилль прав. Но понимал и другое: у них нет ни войск в Германии, ни возможности их применить, ни других эффективных рычагов воздействия.

Протокол о зонах оккупации остался всего лишь проектом. Сталин отклонил его. Вежливо, но твёрдо. Молотов ещё в апреле дал указание советскому представителю в Европейской консультативной комиссии уклоняться от обсуждения. Тогда это выглядело как тактическая уловка — не дать немцам понять, что их ждёт раздел. Теперь стало ясно: это была стратегия. Сталин тянул время, пока Красная армия не займёт всю Германию. А когда заняла — протокол стал ненужным.

Черчилль предлагал не ехать. Он говорил, что конференция в Потсдаме — это унижение, что лучше отказаться и выступить с публичным заявлением. Отец возражал. Отказ означал бы разрыв. А разрыв в сорок четвёртом году означал бы, что все вопросы послевоенного устройства Европы решатся без них. Лучше присутствовать и не иметь влияния, чем не присутствовать вовсе. Гопкинс поддерживал отца. Гарриман тоже.

Думбартон-Окс был единственной площадкой, где ещё сохранялась видимость сотрудничества. В августе и сентябре, когда в Вашингтоне шли переговоры о структуре будущей ООН, казалось, что «четыре полицейских» — это реальность. Рузвельт настаивал на этом. Он говорил, что великие державы должны нести ответственность за мир. Он говорил о праве вето, о Совете Безопасности, о коллективной безопасности. Сталин соглашался. Молотов соглашался. Казалось, что согласие есть.

Конференция в Думбартон-Оксе, начавшаяся в августе 1944 года в вашингтонском особняке, была посвящена именно этому — формулированию и согласованию структуры Организации Объединённых Наций. Обсуждались состав Совета Безопасности и право вето, которое будет дано его постоянным членам. Спор о вето и о том, кто именно войдёт в Совет Безопасности, остался нерешённым. Его отложили.

В Потсдаме этот отложенный спор пришлось решать. И здесь Сталин использовал Думбартон-Окс как аргумент. «Мы договорились о суверенитете и невмешательстве. Свободная Германия суверенна. Мы не оккупируем её. Мы восстанавливаем мир. Почему вы не согласны?»

Черчилль не нашел ответа. Отец тоже.

Но был и второй вопрос. Право вето. Формула голосования в Совете Безопасности.

Отец внёс предложение, которое потом назовут его именем. Суть была проста: разделить все вопросы на две категории — процедурные и политические. По процедурным вопросам вето не применяется. По вопросам мира и безопасности — вето абсолютное. Даже если сама великая держава вовлечена в конфликт, она может заблокировать любое силовое решение против себя.

Сталин выслушал. Он понимал, что это — компромисс. Но компромисс в его пользу. Он получал железную гарантию: против СССР никогда не будут легально применены санкции ООН. Ни экономические, ни военные. Никогда.

Он согласился.

— Великие державы не должны воевать друг с другом внутри ООН, — сказал он. — Если одна из них против военной операции, попытка обойти её вето приведёт к Третьей мировой войне. ООН повторит судьбу Лиги Наций.

Отец записал в дневнике: «Сталин согласился. Он получил то, что хотел. Мы тоже получили то, что хотели — видимость механизма. Но механизм будет работать только тогда, когда это выгодно ему».

Был и третий вопрос — о Франции.

Де Голль не был приглашён на конференцию в Думбартон-Оксе. Его не считали равным. Но в Потсдаме Сталин настоял на том, чтобы Франция получила место постоянного члена Совета Безопасности. Это был прямой удар по англичанам и американцам — и одновременно жест в сторону де Голля.

Черчилль возражал. Он говорил, что Франция не воюет, что её вклад в победу символический, что она не заслуживает места за столом великих держав. Сталин слушал и не спорил. Он просто повторил: Франция должна быть.

Отец понял его игру раньше Черчилля. Сталин покупал де Голля. Он давал ему то, чего тот не мог получить от Лондона и Вашингтона. И де Голль это понимал. Когда отец спросил его, доволен ли он, де Голль ответил:

— Я реалист. Я беру то, что дают. И я запомню, кто дал.

Отец записал в дневнике: «Де Голль обижен на англичан и американцев. Он считает, что они его предали. Он будет искать союза с Москвой. Это опасно для нас, но это факт».

Де Голль подписал договор с СССР в последний день конференции. Он получил экономическое соглашение, место в Контрольном комитете и занятый танками Леклерка Эльзас. Он получил больше, чем Черчилль и отец вместе взятые.

Конференция проходила в Цецилиенхофе, бывшем дворце кронпринца, в Потсдаме. Здание не пострадало. Охрана в советской и немецкой форме - без свастик - стояла на каждом углу. Внутри всё было готово к приёму: залы, спальни, столовые. Персонал — немецкий, из местных, под присмотром советских офицеров.

Отец поселился в отдельном крыле. С ним были Анна, Гопкинс, адмирал Леги, государственный секретарь Стеттиниус. Черчилль занял другое крыло. Сталин приехал на второй день, рано утром. Он вошёл в зал заседаний ровно в назначенное время, без опозданий и без церемоний.

Первое заседание длилось два часа. Сталин говорил мало. Он выслушал приветственные слова Черчилля, короткий ответ отца, потом откинулся на спинку стула и сказал:

— Мы собрались здесь не для того, чтобы обсуждать, как делить Германию. Германия — суверенное государство. У неё есть правительство - свободное, мирное правительство. Она не оккупирована. Если у вас есть предложения по экономическому сотрудничеству с Германией, мы их выслушаем. Если у вас есть вопросы по денацификации, мы на них ответим. Но оккупации не будет.

Черчилль попытался возразить. Он сказал, что союзники несут ответственность за послевоенное устройство Европы, что Германия должна быть демилитаризована, что нужны гарантии. Сталин кивнул:

— Гарантии будут. Представительства в Берлине. Наблюдатели. Мы не против.

Черчилль замолчал. Он понял, что протокол, который он вёз с собой, мёртв. Подписывать его никто не будет.

Отец вмешался. Он предложил компромисс: создать Контрольный комитет с участием четырёх держав, но без зон оккупации, без разделения Германии, без оккупационных секторов в Берлине. Комитет будет консультативным органом. Он будет собираться, обсуждать, рекомендовать.

Сталин согласился. Черчилль — скрепя сердце. Де Голль — с оговорками.

На следующий день обсуждали Восточную Европу. Черчилль попытался поднять вопрос о Польше, о Румынии, о Болгарии, о всех остальных странах. Сталин выслушал и ответил:

— Эти страны освобождены Красной Армией. Народы сами решают свою судьбу. Мы не вмешиваемся. В отличие от вас в Греции.

Отец записал в дневнике: «Черчилль был готов лопнуть от злости. Он понимает, что не может удержать то, что уже потеряно».

О Северной Италии не спорили вовсе. Сошлись на предложенном Сталиным:

- Это их внутренние дела.

Вопрос о репарациях тоже был решен Сталиным заранее. СССР получал приоритетное право на репарации продукцией, оборудованием, технологиями и специалистами в счёт репараций. Англичане и американцы получали аналогичное право, но без приоритета, на меньшую сумму и с посредничеством СССР. Черчилль попробовал торговаться, но Сталин был непреклонен:

— Мы потеряли восемь миллионов человек. Вы тоже потеряли многих, но меньше. Они должны заплатить. Мы возьмём своё.

Отец записал: «Сталин не торгуется. Он просто берёт. И он прав — у него есть на это право».

Денацификация уже шла — тихо, в рабочем порядке, силами самих немцев под советским контролем. Никаких публичных судов, никаких приговоров, никаких пресс-конференций. Просто составлялись списки. Просто люди исчезали.

Черчилль спросил об этом в кулуарах. Молотов ответил:

— Немцы наводят порядок сами.

Конференция закончилась 12 ноября. Никаких совместных коммюнике не подписывали. Никаких деклараций не принимали. Просто протокол о создании Контрольного комитета — короткий, на двух страницах, без обязательств и без сроков. И договорённость о формуле голосования в Совете Безопасности. И согласие на членство Франции. И обещание вернуться к вопросу о членстве Украины и Белоруссии — но не сейчас, а позже.

Черчилль уехал на следующий день. Он был мрачен. Он сказал отцу на прощание:

— Мы проиграли мир, не выиграв войну.

Отец не ответил. Он думал о том же.

На обратном пути в Вашингтон он продиктовал Анне заметки для отчёта. В них было несколько фраз, которые я запомнил на всю жизнь:

«Сталин не блефовал. Он действительно контролирует Европу. Но мы не проиграли войну. Мы выиграли её вместе. И теперь нам придётся жить с тем, что мы выиграли».

Гопкинс, вернувшись раньше, сказал мне:

— Твой отец держался хорошо. Он не спорил, не давил, не угрожал. Он просто слушал. И запоминал.

Я спросил, что он запомнил.

— Что Сталин не отдаст ничего из того, что взял. И что де Голль теперь не наш союзник. И что следующий разговор будет другим.

Я не спросил, каким будет следующий разговор. Я уже знал.

Глава 11

Отец вернулся из Потсдама в середине ноября. Он был болен. Он всегда был болен — с тех пор, как в тридцать третьем перенёс полиомиелит, — но теперь это было другое.

Анна говорила, что он похудел. Что лицо у него посерело, что кожа обтянула скулы и шею, что руки дрожат, когда он берёт папку. Что он засыпает в кресле после обеда и просыпается с трудом, с мутным взглядом, не сразу понимая, где он.

Она говорила это шёпотом, по телефону, из Вашингтона. Я был в Англии, в штабе стратегической авиации, и голос сестры в трубке звучал далеко и глухо, как из другой жизни.

— Он не говорит о смерти, — сказала она. — Он говорит о Сан-Франциско.

Врачи знали правду. Адмирал Макинтайр, личный врач отца, ещё весной сорок четвёртого отказывался говорить прямо. «Последствия гриппа», «синусит», «переутомление». Только когда Анна настояла на независимом обследовании, к делу подключили молодого флотского кардиолога Говарда Брюэна. Его вердикт был приговором: тяжелейшая гипертония, хроническая сердечная недостаточность, атеросклероз сосудов головного мозга и почек.

Давление отца фиксировалось на отметках 250/150, а иногда и выше. Тогда лекарств от давления практически не существовало. Брюэн прописал диету, дигиталис для поддержки сердца и ограничение курения. Отцу не сказали всей правды. Ему говорили, что нужно отдыхать, что нужно беречь силы, что он поправится. Он слушал и кивал. Он знал больше, чем они думали.

Осенью сорок четвёртого он пошёл на четвёртый срок. Чтобы доказать избирателям, что он жив и здоров, в октябре он устроил четырёхчасовую поездку в открытом автомобиле под проливным дождём по Нью-Йорку. Для организма это стало страшным ударом. Анна говорила, что после этого он неделю не мог встать с постели.

На инаугурации в январе сорок пятого он выглядел как призрак. Похудевший на пятнадцать килограммов, с серым цветом кожи, с дрожащими руками и глухим, запинающимся голосом. Церемонию впервые в истории перенесли с Капитолия на крыльцо Белого дома, сделав её максимально короткой. Черчилль, увидев фотографии, написал жене: «Я боюсь за него. Он стал совсем слабым».

Но он не сдавался. Он говорил о Сан-Франциско.