Читаем Аукцион онлайн бесплатно

Фамилии главных героев, звания и титулы несколько изменены. Так, в частности, графа Ростопчина здесь все называют князем.

Соответствующие службы страховой корпорации «ДТ» зафиксировали определенное падение интереса ряда весьма престижных клиентов к аукционам, на которых торговали произведениями европейской культуры, чаще всего восточноевропейской, в первую очередь русской.

Электронно-вычислительные машины просчитали вероятный убыток; он исчислялся в два миллиона семьсот сорок семь тысяч долларов, не бог весть какие деньги, но вопрос не в них, а в тенденции.

Сектор анализа конъюнктуры заказал исследование этой проблемы Бруклинскому центру; среди возможных причин, объясняющих тревожный симптом, была названа и такая: в Европе появилась группа лиц, которая травит тех, кто приобретает, а равно и торгует произведениями культуры, возможно, похищенными во время прошлой войны.

Понятно, ни одна серьезная страховая фирма, входящая в группу «ДТ», не может идти на то, чтобы платить полис за краденое. Риск слишком велик, поскольку возможен удар по престижу, а это невосполнимо.

Проблема была запущена в работу, как всегда, в разных городах, в разных учреждениях, по разным людям...

Одним из тех, кого привлекли к исследованию этого путаного и странного дела, оказался Джос Фол.

На сорок четвертом году жизни он стал вице-директором компании «АСВ» (связи с «ДТ» весьма опосредованы, скрыты): оценка, закупка и страхование антикварных книг, картин и скульптур, выгодный бизнес. До этого в течение тринадцати лет Фол работал в «русском отделе» Центрального разведывательного управления США, ведал вопросами культурного обмена; окончил университет в Принстоне; во время массового движения хиппи в конце шестидесятых ушел из дома (отец был ведущим инженером консервного завода, мать держала салон красоты), поселился в «хиппарском» районе Гринвич-Виллидж, снимал комнату вдвоем с Робертом О’Дэвисом (тот уехал из Штатов, поселился в Риме, пьет, не смог найти себя; снимался в массовках), бранил президента Джонсона, рисовал лозунги: «Люби, а не воюй!»; потом увлекся девушкой; пришлось вернуться домой; женившись, начал подыскивать работу; человеком, который пригласил его в систему, оказался Александер, сосед по общежитию в Гринвич-Виллидж (в прошлом был самым горластым противником Белого дома); проверили — после нескольких бесед в управлении кадров — довольно быстро, за семь месяцев прошел курсы, потом работал как дипломат в Варшаве, Москве и Софии.

Именно он и затребовал через частную детективную фирму «ИТСА» — данные телефонного прослушивания, которые были получены оперативным путем на вилле князя Евгения Ростопчина в Цюрихе и в доме Фрица Золле, Бремен, ФРГ.

И тот, и другой часто звонили в Москву писателю и журналисту Дмитрию Степанову, обсуждали вопрос о картинах, исчезнувших из музеев Ровно, Харькова, Киева, Риги, Курска и Смоленска.

Техники из специального подразделения, ведавшего расшифровкой кодов, со всей определенностью сообщили, что никаких особых слов ни Москва (Степанов), ни Цюрих (князь Евгений Ростопчин), ни Бремен (г-н Золле) не употребляли; интонация разговора, просчитанная на специальных компьютерах, свидетельствовала всего лишь о заинтересованности; какой-то особой нервозности, свойственной агентам во время полулегальных встреч, зафиксировано не было.

Именно эти обстоятельства более всего озадачили Фола, и он обратился к председателю Совета директоров фирмы с просьбой санкционировать его работу по странному узлу: с одной стороны — красный, с другой — русский аристократ, один из немногих, кто смог вжиться в условия Запада, разбогатеть, открыть свое дело, и с третьей — немец, консерватор, обладатель уникальной документации об эсэсовцах.

Данные детективной фирмы «ИТСА» Фол подстраховал через друзей из ЦРУ; связей с Лэнгли не порывал; оказывал услуги; в свою очередь, получал от коллег консультации и наводки.

— Понятно вам? — в который уже раз настаивающе повторила Галина Ивановна, продолжая медленно и властно идти своим тяжелым взглядом по спине Степанова; ее мягкие ладони лежали у него на плечах; руки были сухие и очень горячие. — У вас были почечные колики; давление меняется часто, особенно когда плохо с погодой и предстоит резкий слом на холод или жару... Понятно вам? Верно?

— Верно, — согласился Степанов, ощущая неловкость от того, что женщина занималась им уже десять минут, а он молчал, никак не помогал ей, что входило в противоречие с его жизненным принципом наибольшего благоприятствования работающему.

— У вас было сотрясение мозга, причем не один раз, — продолжала женщина, — понятно вам?

Было три, подумал он; первый раз в сорок третьем, когда Земляк, маленькая двенадцатилетняя тварь с лицом старого алкоголика, столкнул его в подвал, на камни; второй раз это случилось в пятидесятом, когда он калымил на ринге, выгодное было дело: выходишь против перворазрядника, а у тебя третий, но весом ты на несколько килограммов, побольше; тебя крепко бьют, только успевай уходить от ударов, зато тренер перворазрядника платит тебе тридцатку, а в те студенческие годы тридцатка была деньгами; десять боев — вот тебе и туфли, чешские, из выворотной кожи, с дырочками на носках, шик; категория риска учитывалась и вполне поддавалась оценке: ты знал, на что шел, и, когда бугай из Филей повалил тебя в начале второго раунда в нокаут, ты был готов к этому; девятнадцать лет, до старости заживет обязательно! Эк же Галина Ивановна умеет читать людские болезни, ай да кудесница! А когда же случилось третье сотрясение? Погоди, сказал себе Степанов, это было весной пятьдесят третьего, ты впрыгнул в троллейбус, родная «букашка»; последний троллейбус спешил по Москве, вершил по бульварам круженье, а ты возвращался от Ляльки с Божедомки и обернулся к кондукторше, тогда в каждом троллейбусе у входа сидела кондукторша, увешанная разноцветными рулонами с билетами — пять копеек, десять, пятнадцать, двадцать, в зависимости от дальности маршрута.

Степанов протянул рубль и, ожидая сдачи, откинулся на дверь, блаженно откинулся, представляя себя со стороны. Молодой, крепкий, в пальто с поднятым — по моде тех времен — воротником, очень стильно: либо Зигмунд Колосовский был такой фильм Киевской студии, который их поколение еще в сорок пятом смотрело раз по десять; герой антифашистской борьбы, обманывал нацистов как хотел, дурни, что они понимали вместе со своим бесноватым; либо Джеймс Кэгни из картины «Судьба солдата в Америке»; безработица, гангстеры, организованная преступность; одно слово, Нью-Йорк... Откинуться-то он откинулся, но старенькая кондукторша не успела еще дать команду водителю, чтобы тот закрыл дверь, и Степанов ощутил какое-то странное чувство стремительной неотвратимости, когда понял, что летит на асфальт и увидел звезды в прекрасном весеннем московском небе, а потом все исчезло, настала гулкая темнота. Уже после, очнувшись, он с каким-то тяжелым недоумением увидел над собою милиционера, который сокрушенно качал головой.

Десять дней Степанов тогда лежал в больнице — в коридоре, возле окна; мама приносила гречневую кашу, кормила с ложки, поила морсом; страшное ощущение радужности, несобранности мира, какой-то его зыбкости прошло, предметы снова сделались конкретными; и на этот раз пронесло...

— У вас одно сотрясение было особенно сильным, — продолжала между тем Галина Ивановна, не снимая своих горячих ладоней с плеч Степанова, — мне кажется, вы упали с большой высоты, и трещинка в черепе не заросла толком, так что бойтесь падений, гололеда, весенней грязи, крутых спусков; четвертое сотрясение может оказаться роковым, понятно вам?

— Понятно, — ответил Степанов. — А теперь объясните, как вы все это прочитываете?

Женщина еще с минуту продолжала его осматривать молча, тяжело, сосредоточенно, он чувствовал спиною взгляд ее голубых прозрачных глаз, потом чуть шлепнула Степанова по плечам, убрала руки и сказала:

— Одевайтесь... Раньше я ничего этого не умела, — улыбка у нее была настороженная. — До того как меня стукнуло током в кабине моего крана, я была нормальным человеком. Отвезли в морг, это в пятницу было, а в понедельник пришли студенты, стали заниматься, один мальчик и увидел, что я жива, в шоке... Полгода пролежала в госпитале, что-то случилось со зрением, стала видеть предмет насквозь, в цвете... Как и полагается, мне не верили: колдунья, самозванка... Трудно у нас приходят к тому, что не укладывается в привычные рамки... Ну, а сейчас я в онкологическом отделении консультирую, работаю с врачами, понятно вам?

— Мешают?

— Теперь нет. Когда поставила десять верных диагнозов, начальство сказало, чтобы разобрались, с той поры не дергают.

— А в каком цвете вы меня видите? — спросил Степанов.

— Смотря что... Незажившая трещинка на черепе видится бледно-розовой... Те два ушиба, которые я ощутила, наоборот, темно-красные, видимо, что-то осталось после гематом. Сосуды вообще кажутся мне перламутрово-голубыми, хотя я точно ощущаю цветовую разницу между артериями, венами, капиллярами... У вас, например, сосуды ломкие, изношенные... Не по возрасту...

— Курить, конечно, нельзя? — спросил Степанов.

— Если так уж невмоготу, вы курите. Организм сам себя регулирует... Вот только стрессов избегайте... Сплющит сосудик, и все...

— А как их избежишь, стрессов-то?

— Так я ведь не колдунья, я только умею чувствовать чужую боль и цвета чувствовать, понятно вам?

До чего ж хитрая, подумал Степанов; впрочем, хитрость — не предательство; как правило, хитрецы не предают, чувствуют, что дело это рискованное.

...Апрельская Ялта была утренней; белая оторочка последнего снега делала Крымский хребет задником гигантской декорации; рыбачьи кораблики, втиснутые в свинцовую гладь моря, казались нереальными, крошечными; там сейчас, подумал Степанов, склянки бьют, уху варят, музыку слушают и в кубрике спорят про то, кто выиграет в предстоящем матче — Каспаров или Карпов; какая разница, все равно свои, мы только чужим отдавать не хотим, а так — добрые...

— Мужчина, — окликнул Степанова на аэровокзале молоденький милиционер, — вы что, не видите, здесь хода нет!

Степанов даже зажмурился от ярости, вспомнил Галину Ивановну: «Только стрессов избегайте...» А это что ж такое, когда вместо «товарищ» или, допустим, «гражданин» человек в форме обращается к тебе «мужчина»?!

— Я вам не мужчина, — ответил Степанов, понимая, что остановить себя уже не сможет.

— А кто ж вы? — удивился милиционер. — Не женщина ведь...

— Чему вас на политзанятиях учат?

— Это мы знаем, чему на политзанятиях учат, а вы свои документы покажите, мужчина...

— Ну, тупица, — сказал Степанов, — пойдем в отделение, пойдем сейчас же! И, конечно же, сосудик прижало, сердце заколотилось в горле; все верно, человек человеку — друг, товарищ и волк, как же таких беспамятных неучей берут в милицию, как им доверяют форму, они же — надев ее — олицетворяют не что-нибудь, а власть нашу?!

— Накажем, Дима, — сказал (в Москве уже, в министерстве) генерал Гаврилов; раньше он был Сережей (впрочем, им же и остался, слава богу, нос не задрал), вместе учились, вместе выходили на ринг.

Наказать, однако, не удалось — с места на Степанова пришла «телега», сработали мгновенно, мол, оскорблял сержанта, тот был корректен, а что мужчиной назвал, так разве ж это неверно? Мог бы — ненароком — и дедом, все, кому за пятьдесят, вполне могут быть дедами, разве нет? А вот столичному гостю неприлично себя так вести, попусту кричать, а потом валидол сосать — такого коллектив не простит, напишет письмо, сообщит по месту работы, потребует наказания.

Гаврилов тем не менее спустил дело на тормозах, попросив провести беседы с личным составом по поводу обращения к трудящимся, никаких «мужчин» и «женщин», и чтоб честь при этом не забывали отдавать...

После разговора с Гавриловым, чувствуя разламывающую тяжесть в затылке (погода меняется, Галина Ивановна верно говорила, сосуды, как тряпки; только отчего они перламутрового цвета, как-то не вяжется, перламутр ассоциируется с эластичностью), Степанов позвонил на киностудию.

— Дмитрий Юрьевич, очень ждем вас, — сказал заместитель директора съемочной группы (их три, заместителя-то; плати директору две зарплаты, и ни одного зама не надо). — Просмотр материала назначен на восемь.

Режиссер перед началом нудно и бессвязно говорил о том, каким будет фильм, какова его сверхзадача, объяснял героев (будто не я их написал, думал Степанов), мотивировал необходимость изменения сюжета; после просмотра пригласил к себе. Степанов чувствовал, что говорит в пустоту — когда у человека глаза похожи на те, что бывают у вареных судаков, убеждать нет смысла; есть люди, которые верят только себе; в искусстве они обречены на гибель; раз повезет, другой раз обрушатся; чувство исключительности целые страны приводило к краху, не то что молодого режиссера.

Вернулся домой в половине одиннадцатого, поставил на газ кастрюлю с водой (жидкий «геркулес» с оливковым маслом и протертым сыром — самая любимая еда), просмотрел газеты, за время поездки в Ялту их скопилось множество, телефонный звонок испугал отчего-то — поздно уже; звонил Лопух.

— Здорово, старик, привет тебе.

— Добрый вечер, Юра... Как ты?

— Звоню, чтобы попрощаться.

— Куда уезжаешь?

— Да никуда я не уезжаю. Просто рак у меня.

Степанов прижал ухом трубку, прикурил сигарету, тяжело затянулся.

— Да брось ты, какой, к черту, там рак?!

— Рак легких, старик. И вроде бы желудка.

— Значит, надо оперироваться.

— Что я и собираюсь делать в ближайшие дни.

— Все будет в порядке.

— Возможно. Я ведь не просто так в онкологию ложусь, за своего Дениску иду драться, ему ведь только одиннадцать, Катя выйдет замуж, ей тридцать один, у нас двадцать пять лет разницы, а дети трудно привыкают к отчиму — или уж в самом раннем детстве, или лет в семнадцать, там армия, друзья, нормальный ход...

— Погоди, Юра, погоди, ты что-то слишком рационально мыслишь для ракового больного... Потапова помнишь?

— Какого? Игоря?

— Да. У него ведь тоже рак нашли, а потом оказалась вполне пристойная язва...

— Митя... Старик... Друг мой, — Лопухов вздохнул наконец, потом закашлялся тяжело, сухо. — Так ведь у него стрессов было поменее...