Читаем Атомное комбо онлайн бесплатно

Вообще-то, это наша история — Памелы Палмер и Ранди Дуайта. Но чтобы её рассказать, нужно ни много ни мало упомянуть всё население Сай-Офры. Пройти по трём его ступенькам: дваждырождённой, перворождённой и неприкасаемой. Сверху вниз. Сделать разбег для затяжного прыжка.

Дваждырождёнными называли элиту нашего кастового общества. Светлоокие блондины, умнейшие, талантливейшие люди. Цивилизация, законы, наука, искусство, религия, в двух словах, процветание страны — их заслуга (если верить учебникам истории). Цвет их кожи, волос и глаз — свидетельство богоизбранности, того, что они прошли через "второе рождение".

Перворождённые — их паства. Те, на ком в действительности держалась страна. Средний класс. Их физические, моральные и умственные качества никогда не выходили за рамки нормы: ни гениев, ни королев красоты, ни святых — ничего выдающегося.

Ну и неприкасаемые — подлюди, трущобные отбросы. Смуглые, черноволосые, темноглазые. Считалось, их родство с человеком заканчивалось строением тела.

В самом деле, помнила ли Сай-Офра учёных-неприкасаемых? Или художников-неприкасаемых? Композиторов? Архитекторов? Поэтов? Создали ли они вообще хоть что-то выдающееся за всю историю своего существования? Нет. В чём неприкасаемые лучшие? Хотелось бы сказать "ни в чём", однако… В преступлениях. По статистике почти восемьдесят процентов всех убийств, грабежей, изнасилований совершаются подлюдьми. Они прекрасные сутенёры и наркоторговцы. Непревзойдённые наёмники. Ловкие воры. Неуловимые маньяки.

Конечно, не всё так страшно: солдаты и спортсмены из них тоже неплохие. Остальные из них — чернорабочие. Обслуживающий персонал. Почти что рабы. Отверженное притесняемое меньшинство.

Со временем трущобы, построенные на границах Сай-Офры, разрастались, словно раковая опухоль. Робкое недовольство изгоев сменилось громкими высказываниями в адрес элиты. Потом откровенной антиправительственной пропагандой. Далее — забастовки, бунты, восстания, которые привели к ужесточению условий труда и жизни, а ещё к резкому сокращению численности неприкасаемых. Дваждырождённые на законных основаниях занялись истреблением неприкасаемых. Элита общалась с подлюдьми на понятном им языке.

Конечно, для умников, за которых все держали дваждырождённых, это было не слишком-то дальновидно. Но, думаю, дело тут не в политической близорукости, а в гордости. Уступить требованиям неприкасаемых для властей было равносильно поражению, о котором они к тому же должны были заявить во всеуслышание.

Предоставить бесплатное образование и лечение? Ликвидировать социальную и религиозную изоляцию? Пустить в города? Признать права? Права безмозглого, дикого стада? Права тех, из которых половина — это террористы, насильники и воры?

Сейчас трудно представить, сколько неприкасаемых было убито при подавлении восстаний, скольких казнили и сгноили в казематах. Сколько умерло от голода или из-за отсутствия должного медицинского обслуживания. Скольких скосили тиф и чума. Как много погибло в результате землетрясений, обрушивших непрочные стены трущобных жилищ. А чего стоил ураган "Кенна", прошедший аккурат по западной границе? — его жертвы исчислялись десятками тысяч.

А потом в один прекрасный день… Ха, так иронично!.. Являясь соучастником грандиозного преступления, Природа путём разрушения создала нечто новое, уникальное, непобедимое.

Она создала тайнотворцев — так их окрестили в народе.

Тайнотворцы — это потомки неприкасаемых, уцелевших в череде массовых расстрелов, эпидемий и катастроф. Сыновья подлюдей, выросшие в сверхлюдей. Как если бы осознав свою ошибку, Природа решила предотвратить вымирание расы, даровав ей практически неубиваемых носителей уникального гена.

Так среди неприкасаемых появились мужчины исключительных физических способностей, не чувствующие боли, практически неуязвимые. В тайнотворцев нельзя попасть из огнестрельного оружия: пуля просто облетает свою жертву. При выстреле же в упор пистолет даёт осечку.

Казалось, мечта правительства о совершенном солдате воплотилась в жизнь. Жаль только, в их врагах.

На территории Сай-Офры было официально зарегистрировано около тысячи тайнотворцев. Кто знает, сколько этих монстров родилось на самом деле. В семьях беженцев. В семьях, прячущихся по лесам и пустыням.

Как бы там ни было, в скором времени, заручившись поддержкой Ирд-Ама, неприкасаемые выкосят враждебную им расу. От величественной Сай-Офры останется лишь маленький островок — Сай, на котором попытаются наладить жизнь остатки аристократии.

При этом нельзя сказать, что все лавры достанутся тайнотворцам. Союзники будут использовать их больше как символ, чем как реальное оружие, потому что при всей их неуязвимости, у них есть ма-а-аленький недостаток.

Тайнотворцы не понимают человеческую речь. (Это работает и в обратную сторону: обычные люди их тоже не понимают. В частности, поэтому их прозвали творцами тайн — всё сказанное ими остаётся загадкой для собеседника. Обычного собеседника.) Это какая-то аномалия их эволюционировавшего мозга: для них нет ничего более отвратительного и непонятного, чем голос другого человека.

Казалось бы, при таком раскладе им никак не организовать слаженное сопротивление, что говорить о бесспорной победе. По идее, всё, чем они должны заниматься — пытаться сохранить свою жизнь и разум в целости. Думать над тем, кто они такие, есть ли у них имя и цель, и почему этот мир так беспощадно враждебен к ним. Ведь вот какой парадокс: тайнотворцы не могут понимать даже друг друга. Друг для друга они такие же чужаки, как и та вечно галдящая, беспокойная масса, что их окружает.

Учёные сочли этот феномен лазейкой. Понимай тайнотворцы друг друга, они бы объединились и разнесли прежний мир по камешку. А так, разобщённые, они вынуждены были выполнять поставленную перед ними Природой задачу — восстанавливать популяцию своей вымирающей расы. Учёные мужи были уверены в своей правоте до той поры, пока не узнали, что тайнотворцы — не единственная постигшая человечество аномалия.

В одно время с ними появились контрóллеры — с виду совершенно непримечательные, обычные люди, речь которых, однако, была для тайнотворцев приятна и ясна. В отличие от своих подопечных (тайнотворцы — исключительно неприкасаемые мальчики), контроллером мог оказаться и мужчина, и женщина, и аристократ, и бродяга.

Только они могли научить тайнотворцев говорить, дать им имя и представление о мире и жизни. Поэтому контроллеры — единственные, кто был для них авторитетом, кто мог их обуздать. И в то же время, именно контроллеры полностью раскрыли их потенциал, управляли ими, натравливали.

Так что, теперь точно и не скажешь, кто виноват в гибели нашей страны: дваждырождённые, тайнотворцы или контроллеры. Возможно даже, я? Возможно, Ранди?

Ведя я — контроллер, а он — тайнотворец.

Что я сейчас могу сказать о Ранди? Своё довоенное детство я помню смутно, а его детство — тем более.

Он появился в нашем доме до моего рождения, возможно, поэтому я — единственная, кто не был против его неприкасаемого присутствия в жизни нашей дваждырождённой семьи. Для меня это было естественным положением вещей, тогда как для домашних — причудой моей эксцентричной матушки.

Я с самого начала знала, что он — чужак, хотя и живёт под одной с нами крышей и частенько попадается мне на глаза. И дело не только в физических различиях. (Мои родители были белокурыми, а он — темноволосый, смуглый.) Дело в отношении. В том, как на него смотрели слуги, как его обделял вниманием отец, как о нём отзывался Свен — возлюбленный и ненавистный сын. Но о нём позднее…

Когда я видела Ранди, он постоянно молчал. Когда его не было поблизости, заводить о нём разговоры было запрещено. Поэтому я узнала о причинах его появления в нашем доме не от родителей, а подслушав сплетни прислуги.

Я притаилась за углом, когда служанки посвящали новенькую горничную в тайны нашего дома. Они рассказали ей о каждом жильце, не забыли и обо мне, "очаровательной маленькой госпоже". Очаровательным во мне в первую очередь находили мою покорность старшим и прилежность в учёбе. Хотя это было не столько послушанием, сколько безразличием. Я равнодушно относилась к шумным детским забавам, редко капризничала, и меня не беспокоил находящийся под одной со мной крышей неприкасаемый. Тогда как взрослых он беспокоил очень.

— Этот парень…

— Он живёт на крыше, рядом с оранжереей.

— Забота о нём в твои обязанности не входит.

— Лучше не подходи к нему.

— Он неприкасаемый.

— К тому же из этих самых…

— Однажды сунулся на кухню, так я его (случайно, конечно) кипятком ошпарила. А через день у него на коже ни следа не осталось.

— И не пытайся с ним говорить, он от этого звереет.

— А уж как он орал, когда только появился здесь. Хозяйка ему колыбельную поёт, а он верещит, будто его режут.

И все пять кумушек хором вздыхают.

— Как же так вышло? — недоумевает их новая товарка. — Что благородные взяли этого бесёнка к себе?

Тут слово взяла непосредственная участница событий.

— Как сейчас помню этот день. Госпоже на гастроли надо, самолёты она не переносит, а все вокзалы забиты беженцами — неприкасаемыми. Пытаются, значит, в Ирд-Ам перебраться. И вот проезжаем мы мимо трущоб, поезд наш там, конечно, не останавливался, но из-за того, что эти безумцы лезли под колёса, сильно сбросил скорость. А мы, значит, сидим. Салон огромный, чистый. На столе роскошный букет цветов от очередного поклонника. А за окном такое безумие творится: кричат, бегут, стреляют. Давка страшная, люди под поезд падают. И тут видим… женщина под нашим окном. Бежит за поездом, а в руках у неё мальчик лет трёх, и она его потягивает к нашему окну. Вокруг такой гам, её едва слышно. Просила, чтоб спасли. Ребёнок ведь, в чём он виноват? Говорит, убьют его, если узнают… А о чём узнают, так я и не поняла тогда. Потом только дошло… Не говорит ведь он. Три года мальчишке уже, а не говорит. Тайнотворец значит. Таких трущобные дикари, сектанты эти, сразу убивали.

— И что же? Госпожа… — Горничная едва дышала от волнения.

— Становится на кресло, открывает окно и высовывается наружу. Я даже опомниться не успела, а она схватила ребёнка. Сама едва не выкатилась, тоненькая ведь такая, слабенькая. Затащили мы малыша, а у него в глазах — ни слезинки. И глазёнки-то зелёные, полукровка, значит. Сам спокойный такой, не пикнет. Смотрит только. И мы смотрим, молчим. Ехали так, пока поезд не остановила полиция. Слышу — собачий лай и выстрелы. Тех, значит, кто сумел всё-таки пробраться в поезд, отстреливают. Сижу, от страха едва жива. Понимаю, что если зайдут к нам и увидят мальца, и нас не пожалеют: запрещено ведь врагам родины, да ещё неприкасаемым помогать.

— И как же? Мимо прошли?

— Что ты! Распахнули дверь без стука. Внутрь шагнули. Военные, форма тёмно-синяя, на поясе у каждого по пистолету. Сразу увидели ребёночка, госпожа его даже не думала прятать. Спрашивают, откуда неприкасаемый, а она — это сын мой. Грязный, тощий, в тряпьё завёрнутый — какой там её сын, и за моего сына не сойдёт! Спрашивают документы, кто такая, куда едет. А мальчишка как услышал их голоса, так и кинулся в плач. Ревёт, а солдаты эти ещё громче на своём настаивают. Они орут, и он орёт. Но наша госпожа — кремень. Если хотите, отвечает, обращайтесь к моему мужу. К сенатору Палмеру, значит. Ну и был там один парнишка, который госпожу узнал. "Да это же Гвен Дуайт!" — говорит. Как её можно не узнать? Такая она красавица. А какой была десять лет назад!

— Святая женщина, — вздыхает горничная, а в ответ ей слышится:

— Святая или нет, не знаю. Но рога своему благоверному наставить сумела.

— Что? Как же…

— Да старший её. Свен-то…

У моего отца, моей матери и у меня глаза — голубые, а у Свена — чёрные. Чёрные глаза и очень светлые волосы. Девушки любили его и этот контраст — таким красивым он им казался, а отец его ненавидел. Поэтому, когда Свен решил построить военную карьеру, он не пытался его отговорить, хотя дваждырождённые-военные — это явление из ряда вон.

— Ты должен на него повлиять! — надрывалась мама поздними вечерами после двух бокалов вина. Великолепная актриса, она часто разбавляла свой репертуар такими вот концертами. — Ты — сенатор — хоть представляешь, что сейчас творится в нашей стране? А если война? Ему только-только исполнилось восемнадцать! Он же твой сын!

— Он не мой сын! — кричал в ответ отец. Искусный дипломат, надёжный друг, заботливый глава семейства — в такие вот минуты он превращался в чудовище. — Твой, а не мой! Твой и какого-то грязного выродка! Знаешь, я охотно пожму руку, убившую его. Руку человека, избавившего меня от позора. Дай бог…

— Ты с ума сошел!

— Я сошёл? Это я-то сошёл?! Разве я помешался на этом зверье? Стоит одному из них мимо пройти…

— Сумасшедший! Чокнутый!

— Потаскуха! Я бы всё понял. При твоей жизни, с твоей красотой, славой… всё бы понял! Не простил, но понял бы! Если бы это был кто-то из равных тебе! Но эта шваль… Чтобы тебя трахал неприкасаемый? А залетев от него, ты даже не попыталась избавиться от ребёнка? Так кто из нас двоих сумасшедший?

— Да что ты знаешь… — Она собирается с силами перед выпадом. — Да что ты вообще знаешь о любви и о сыновьях? Ты, лишённый как первого, так и второго!

Отец мечтал о наследнике, поэтому такого подлого удара стерпеть не смог.

Что-то громко стукнуло, разбилось. В зазвучавшем заливистом хохоте не было ничего от мамы, она тоже превратилась в чудовище.

— Только не по лицу, милый! Что я скажу режиссёру, а, Стеффи? — Она смеялась, выла и стонала. — Ну, иди сюда! Покажи мне, как настоящий мужчина должен обращаться со своей женой. Ты же этого так хочешь. Ха-ха-ха! Мне совсем не больно! Ну же, чёрт тебя дери! Да любой будет лучше тебя, Стеффи, жалкий ты сукин сын! Даже самый последний неприкасаемый!

В общем-то, сейчас я не могу сказать, что испытывала тогда. Ненависть? Если да, то кого ненавидела больше — мать или отца? Они стояли друг друга, и поэтому мне не было их жалко.