Читаем Атолл онлайн бесплатно

То обстоятельство, что атолл Арутаки, где в основном развивается действие романа, на самом деле не существует, по сути дела, не имеет особого значения, так как очень немногие в Полинезии способны перечислить на память названия семидесяти восьми атоллов, составляющих огромный архипелаг Туамоту.

Имена героев этого романа: Матаоа, Мато, Техина, Моссиу и другие были выбраны автором из числа наиболее распространенных на архипелаге. Все вымышленные персонажи могли бы быть легко отождествлены с их тезками, живущими в Океании, на самом краю света.

Названия разновидностей рыб, играющих важную роль для жителей атоллов, даются на туамотуанском диалекте. На диалекте же воспроизводятся некоторые непереводимые слова. Так, не имеет эквивалента во французском языке слово «тапуни», означающее: бегство двух молодых людей (из-за несогласия на их брак родителей или священника) в тайное место, где они могут ловить рыбу и собирать копру.

«Еще три раковины», — решил Мато, достигнув глубины двадцати саженей[1].

Он плыл к песчаному холмику, у подножия которого лежали большие приоткрытые раковины. Некоторые из них закрывались при его приближении. Точными ударами ладони по основанию створок он отрывал их ото дна, а затем, прижимая к груди левой рукой, подплывал к корзине и укладывал поверх уже добытых раковин.

Внезапно он ощутил, что Техина, обычно такая рассудительная и уравновешенная, неистово дергает за веревку. Значит, в лодке или поблизости от нее что-то произошло.

Ловкими и сильными движениями Мато вскарабкался по веревке и в одно мгновение очутился на поверхности. Шумно вздохнул, оперся одной рукой о планку балансира и снял очки для ныряния.

Техина лежала в лодке; лицо ее было искажено страданием, левая рука впилась в борт, правая сжимала веревку. Едва Мато успел взобраться на борт, как чрево Техины раскрылось и ребенок скользнул по ее бедрам на дно пироги. Это был мальчик.

Прежде всего нужно было отбросить раковины, лежавшие на дне лодки в воде, смешанной с кровью: их острые края могли поранить ножки сына. Потом Мато схватил нож, которым открывал раковины. Лезвие его было зазубрено и покрыто ржавчиной. Можно ли им воспользоваться? Не разжимая губ, Техина кивнула утвердительно. Мато склонился над сыном и перерезал пуповину. Он снял набедренную повязку, выкрутил ее, отжимая воду, и положил на грудь и плечи Техины. Взял кричащее маленькое тельце и, придерживая головку ребенка на поверхности, погрузил его в воду. Затем разорвал повязку надвое, в одну половину завернул сына и вложил его в руки Техины, а второй прикрыл свою наготу. Скорлупой сухого кокосового ореха он вычерпал окровавленную воду.

Он поднял якорь, взял весло и, энергично работая им, погнал лодку к берегу.

— Ты на сегодня уже кончил? — с удивлением спросил его помощник, показавшийся на поверхности, чтобы набрать воздуха, прежде чем снова погрузиться на дно.

— У меня сын! — крикнул ему Мато, не переставая грести, и тот, не выпуская из рук веревку, приподнялся и посмотрел на завернутый в ткань комочек, который Техина прижимала к себе.

— У меня сын! У меня сын! — без устали кричал Мато всякий раз, когда проплывал мимо лодок, покачивавшихся на сверкавшей под утренним солнцем воде, и новость бежала впереди него и облетела всю эту часть лагуны намного быстрее, чем он достиг берега.

В этом, 1924 году на нескольких атоллах группы, в которую входил Арутаки, было разрешено вылавливать перламутровые раковины.

По обычаю и с согласия старейшины Паумоту[2] и ныряльщиков, известных своей опытностью и умом, администрация Папеэте[3] распространяла разрешение лишь на половину, на треть, а иногда только на четвертую часть лагун. Ведь нужно было позаботиться о сохранении драгоценных перламутровых раковин, которые вместе с кокосовыми пальмами составляли все богатство жителей Паумоту. Из-за постоянного большого спроса некоторые ныряльщики требовали полной свободы, но разве они были правы? Очень скоро дно моря было бы опустошено, и лет через десять перламутренницы стали бы попадаться так же редко, как жемчужины, которые в них находили.

Так, на Арутаки в этом году нырять за раковинами было разрешено лишь в северо-восточной части лагуны, напротив деревни, раскинувшейся на берегу большого пролива. Эта зона была отграничена воображаемой линией, проходившей между двумя ложными фарватерами, отстоявшими на двадцать километров друг от друга. Ее отметили вехами на коралловых островах, выступавших здесь и там среди лагуны. Деревня находилась далеко от района сбора раковин, и пришлось построить другую, временную, давшую приют четыремстам ныряльщикам с семьями, прибывшим на шхунах.

Большая часть людей прибыла с Рангироа, Манихи, Ахе, Такароа и Апатаки, и только сорок человек — с Арутаки. Они временно покинули родное селение у большого фарватера, чтобы жить со всеми в лагере ныряльщиков. Среди них, а быть может, и на всем архипелаге Туамоту уже на протяжении нескольких сезонов лучшим считался Мато. Обычно он опускался на двадцать пять, даже двадцать семь или двадцать восемь саженей и собирал не меньше трех тонн перламутровых раковин каждый сезон. При этом организм Мато не обнаруживал никаких нарушений и отклонений от нормы, ни малейших признаков таравана — ослабления умственных и физических способностей, рано или поздно поражавшего большинство ныряльщиков.

Одни женщины окружали Техину, лежавшую на циновке в хижине, другие оживленно разговаривали на берегу лагуны. Улыбающаяся, гордая, хотя и несколько оглушенная гомоном голосов вокруг, Техина показывала всем своего первенца, принимала поздравления и пожелания, словом и взглядом благодарила каждую.

— Подумать только, в лодке! — восторгалась одна женщина с Арутаки. — Ну и Техина! Больно было?

— Сегодня утром, когда я встала, немного ломило поясницу, — призналась Техина, — но можно было терпеть. Я ведь ожидала ребенка только через много дней, никак не думала, что он появится так скоро.

Все зависит от живота, — поучительно сказала женщина с Апатаки. — У кого небольшой живот и мало места для ребенка — у того роды проходят долго и с болями, но женщина с хорошим животом рожает быстро!

— Хорошо, если быстро! — шутливо воскликнула толстая Тоуиа с Арутаки, мать пятерых детей. — Еще быстрее твой муж делает ребенка, потом отворачивается и засыпает, а ты остаешься с огромным брюхом и должна страдать. Им, мужчинам, хорошо, но нам, ай, ай!

— Ничего, — ответила Техина, улыбаясь. — С Мато это стоит того, чтобы потом потрудиться.

— Верно, что стоит! — добавила совсем юная девушка с Рангироа.

— А ты откуда знаешь? — оборвала ее Тоуиа. — Тебе кто объяснял?

Некоторые женщины были смущены подобной грубостью в столь торжественный момент, но большинство разразилось смехом при виде жестов, сопровождавших слова Тоуии, и рассерженного лица девушки. Техина сдержалась, чтобы не рассмеяться, так как все еще ощущала боль в животе. Ее карие глаза вновь устремились на личико сына, лежавшего рядом. В них сияла любовь, какой она еще никогда не испытывала.

Ли Мин, китайский торговец, разговаривал с группой ныряльщиков, стоя на пороге своей лавки, сооруженной из переплетенных пальмовых ветвей, как, впрочем, и другие лавки скупщиков перламутровых раковин, приезжавших из Папеэте, как все жилища, церковь и часовня деревни. Только игорные бараки состояли из ярких деревянных панелей, привезенных на остров в разобранном виде.

Мато поздоровался с Ли Мином и вошел в лавку. Он прислонился к куче мешков с раковинами, издававшими сильный запах иода, и внимательно прислушался к спору. Покупатель и продавцы торговались из-за пяти франков на каждый килограмм раковин, но под конец островитяне все же уступили, оговорив, что Ли Мин сам пойдет на конец деревни за мешками, — обычно их ему приносили ныряльщики.

Ли Мин появился на Арутаки несколько лет назад. Он высадился на берег с женой, поразившей всех своей худобой, со старым отцом и тремя ребятишками. Имущество его состояло из нескольких ящиков с товарами.

Жестами он объяснил старейшинам, что хочет обосноваться на атолле. Он отрекомендовался пекарем и поднес им несколько хлебов с аппетитной поджаренной корочкой, искусно испеченных в импровизированной печи. Хлеб был значительно лучше, чем тот, который продавал старый Теуту и которому местные жители до сих пор предпочитали традиционные катышки из муки — ипо, сваренные в кипящей воде.

Итак, в распоряжение маленького человека предоставили участок земли, удобно расположенный в центре деревни. Здесь он построил большую хижину, отделил в ней часть под лавку, а другую, меньшую, где обычно устраивают кухню, — под жилье для своей семьи. Ли Мин обязался на протяжении года выплачивать ежемесячно некоторую сумму в компенсацию за хижину. Он также начал вносить небольшую плату за аренду участка вдове владельца земли, которая не могла продать ему все наследственное владение или хотя бы часть его.

К общему удивлению, Ли Мин и его жена стали собирать старые доски, ржавые гвозди и разные ненужные вещи, валявшиеся на песчаном берегу или давно выброшенные на свалку вдали от деревни. Из них он сколотил нечто вроде хижины, а в ней устроил пекарню. Обычно жители Паумоту собирали упавшие на землю кокосовые орехи незадолго перед тем, как употребить их на топливо, расколов надвое ударом топора. Их хватало с избытком на всех, кто не ленился нагибаться. Ли Мин велел своему старому отцу и жене починить наполовину сгнившие джутовые мешки и наполнить их сухими орехами, а потом втащил в хижину и сложил под крышей из волнистого железа. Поистине странные привычки!

Но еще больше люди Арутаки были поражены изумительной быстротой, с которой Ли Мин освоил диалект Туамоту, они были даже польщены этим. Этот иностранец не только ухитрился говорить на их языке, но каждый день обучал новым словам двоих своих детей. Понемногу словарь Ли Мина так обогатился, что он мог по-настоящему заняться торговлей. Когда женщина или мужчина приходили к нему за хлебом, он вытаскивал из ящиков и показывал разные хозяйственные мелочи, просто и скромно объяснял их назначение и ценность, никогда не проявляя навязчивости и не стесняя клиентов излишней настойчивостью. Некоторые покупали эти вещи, о которых раньше и не помышляли, лишь потому, что увидели их, да они и стоили-то всего несколько килограммов копры[4]. Однако у Ли Мина были и каталоги с прекрасными изображениями множества весьма полезных и заманчивых предметов. Улыбаясь, он объяснял, как пользуются ими жители неслыханно богатых больших городов. Он, Ли Мин, знал, где заказать эти вещи. Конечно, они обойдутся в некоторое количество копры, но разве не стоит собрать ее несколько больше обычного, чтобы стать обладателями этих вещей?

Один старейшина, из числа семи избранных, как-то раз сказал своим односельчанам:

— Я знаю от судового приказчика «Ваинианиоре», что на многие острова Туамоту приезжали китайцы с семьями, такие же, как Ли Мин, и открывали магазины. Раз у нас есть свой китайский торговец, будет стыдно, если он останется бедняком с несколькими мешками копры, кусками мыла и немногочисленными товарами. Мы должны посодействовать ему, чтобы у него в лавке было всего много. К тому же, — добавил он, обращаясь к нескольким молодым людям, слышавшим его, — есть тонны и тонны копры, пропадающей в секторах[5] лишь потому, что молодые люди предпочитают теперь играть на гитаре, бодрствовать всю ночь и приставать к девушкам. Лучше бы молодые бездельники развивали мускулы в работе, тогда у нас было бы больше разменной монеты.

Ни один молодой человек, попавший таким образом под обстрел, не позволил себе возразить ни словом, ни жестом. Но другой старейшина после некоторого раздумья заметил, что можно прекрасно обойтись и без этих предметов: что может быть лучше вековых обычаев и традиций? Но аргументы такого рода имели успех лишь у нескольких стариков, боявшихся изменений привычного уклада жизни. Так Ли Мин стал посредником для семей старейшин, доверивших ему сбыт или обмен запасов копры, и с каждым прибытием шхуны его лавка обогащалась продуктами и другими товарами, пробуждавшими у каждого желание иметь их.

Когда же Ли Мин узнал, что в этом году на Арутаки будет разрешен сбор раковин, он поднес небольшие подарки главным ныряльщикам, с тем чтобы они оставили за ним по обычной цене весь улов. До этого они продавали раковины непосредственно скупщикам, приезжавшим в деревню из Папеэте, но теперь им куда удобнее наладить обмен через него, Ли Мина. Ведь он уже стал одним из них! Эти слова показались разумными и справедливыми почти всем ныряльщикам. Мато сдал Ли Мину около полутора тонн прекрасных раковин и в ожидании расчета регулярно забирал в лавке Ли Мина продукты и деньги, которые тратил в игорных бараках, хотя Техина бранила его, когда он туда отправлялся, и еще больше, когда иной раз возвращался очень поздно.

Ли Мин закончил беседу с ныряльщиками. Он вернулся за прилавок, открыл книгу записей и внес туда несколько цифр. Затем закрыл ее, и взгляд его остановился на Мато.

— У меня сын! — сказал Мато.

Ли Мин показал в улыбке свои плохие зубы и несколько раз наклонил голову в знак поздравления.

Когда ему было восемь лет и он жил в провинции Син-Канг, он видел, как его родители утопили новорожденную: в их лачуге и так было слишком много девочек. Ли Мин был тогда очень горд: он — мальчик, следовательно, желанный, не то что его маленькая сестра, хуже щенка охотничьей собаки.

— Сын, это хорошо, — сказал он.

— Хорошо! — подтвердил Мато, гордо выпятив грудь.

— Как ты назвал своего сына?

— Матаоа, Матаоа!

Мато разразился смехом, и Ли Мин, зараженный его радостью, улыбался, покачивая головой.

— Завтра я устрою большой тамаараа[6] по случаю рождения сына, — сказал Мато. — Потребуется много еды.

Мгновенно лицо Ли Мина приняло то выражение, какое он обычно сохранял, разговаривая с покупателями. Он предложил домашнюю птицу, одного или нескольких поросят, рыбу…