Читаем Атаман онлайн бесплатно

Фонари опять не горели. Новый атаман Курской свернул на боковую улочку и даже приостановился от неожиданности. Тьма стояла кромешная. Если на широких улицах станицы и с одним лунным освещением можно было худо-бедно разглядеть лужи и рытвины, чтобы не угодить в них ногой, то здесь, в узком переулке, густо обсаженном вишней, грушами и абрикосами, асфальт проваливался в непроглядную черноту. Но не это остановило атамана. Cудя по приглушенным ночным зноем коротким вскрикам, уханью и матеркам, там дрались. По звукам он догадался, что дрались жестоко. В последнее время в станице все чаще дрались именно так — безжалостно, со смертельной ненавистью, как будто не жили по соседству, а родители не были знакомы десятки лет. Кто-то ломающимся баском вывел протяжно: «Сука желтоухая…», и атаман понял, что в темноте дерутся с сотненцами — парнями из соседней станицы Павловской. Только они называли жителей Курской «желтоухими».

Павловская всегда была бандитской. То ли в шутку, то ли всерьез, павловские утверждали, что у них не считают за казака, если не отсидел хотя бы один срок. Взаимная вражда двух станиц насчитывала уже не одно десятилетие, но только в последние годы выяснение отношений стало сопровождаться покалеченными конечностями, проломленными головами и даже поножовщиной. Раньше станицы тоже дрались. Атаман в детстве не был паинькой, сам не раз бил и получал, но ведь кости никому не ломали и в кулаках не сжимали кастеты и пруты. Бывало, после драки вместе бежали на речку мыть разбитые носы, по дороге уже беззлобно подначивая друг друга.

Средний сын Степан рассказывал, что прямо на переменах за школой какие-то цыганята торгуют травкой. Старшеклассники пару раз пытались с ними разобраться, но те, завидя приближающихся парней, просто срывались с места и удирали. Попробуй их догони. А на следующий день появлялись снова. Никого не стесняясь, на выезде из станицы появились «дежурные» девочки, готовые за небольшую плату на многое. Никита Егорович плевался, проезжая мимо, но сделать ничего не мог. Очередной председатель благополучно разваливал бывший колхоз-миллионер, народ все активнее приникал к стеклянным горлышкам.

Что-то происходило в станице и в стране. Никита Егорович Жук ощущал эти недобрые перемены на уровне спинного мозга, но вникать и разбираться в сути происходящего не пытался — слишком непонятной, непривычной становилась жизнь, да и не до этого было — целыми днями пропадал на работе — он руководил небольшой на 70 мужиков автоколонной — единственным неразвалившимся предприятием в станице. И то только потому, что входило в состав буровой компании Газпрома. Здесь вовремя платили зарплату и даже соцпакет — забытое в станице понятие — оставался на вполне приличном уровне. Естественно, в автоколонне хотели работать многие. Но люди увольнялись редко, в основном уходили на пенсию, и он принимал на работу не больше двух-трех человек в год. И только тех, кого хорошо знал. За годы в автоколонне сложился хороший коллектив, без гнильцы и второго дна. Никита Егорович мог положиться на любого водителя, доверить самое важное дело. Его не подводили. И не только потому, что боялись потерять хорошее место, а больше из уважения к Егорычу — хорошему начальнику.

Когда пенсионеры-колхозники, еще помнившие казачьи порядки, организовали в станице первое казачье войско, многие не приняли их всерьез. Несколько человек из автоколонны, надеясь на перемены, тоже вступили в войско. Но очень быстро перестали ходить на собрания. «Новые казаки» вместо того, чтобы заняться накопившимися за годы разрухи делами, хотя бы патрули по улицам пустили, начали заседать. Первым делом на выделенные краевой администрацией средства они пошили черную форму с красными галунами, напялили набекрень, как в «Тихом Доне», фуражки и извлекли из сундуков потускневшие кресты, принадлежавшие их воинственным предкам. Натерли награды до блеска, нацепили на черкески и… все. Этим казачье движение и закончилось. Первый атаман с товарищами съездил пару раз на съезды в Краснодар, денег на развитие там больше не дали, и он, разочаровавшись в движении, ушел в хронический запой. Заходил несколько раз на собрания казаков, которые стали называть непривычным словом «круг», и Никита Егорович. Ничего кроме горького разочарования ни ему, ни его соратникам такие посещения не принесли. Послушав в очередной раз беззубые выступления казаков на круге, друзья — все примерно одного возраста, одного мировоззрения, выражавшегося простой формулой — терпеть то, что происходит в станице, больше нельзя — собрались как-то на берегу местной речки Лабы, посидеть с удочками. Сидели долго, и хоть в тот день никто ничего не поймал, до главного договорились.

Через неделю, в день, когда должен был состояться казачий круг, Никита Егорович объявил в автоколонне мобилизацию — пригласил всех, кто собирается и дальше жить в родной станице, прийти вечером на собрание. Никто не подвел, как Жук и ожидал, собрались все, кто не ушел в рейс или не отправился в командировку.

Атаман с помощниками удивились неожиданно высокой явке казаков, но сделали вид, что так и должно быть. В Доме культуры, где для казаков специально выделили комнату, сразу стало шумно и тесно. Собрание началось как обычно. Выступал Атаман, посмеивались в усы казаки. Между обсуждением «важных» дел, как-то: из чего нашивать на штаны галуны и разрешить ли вход на собрания в виде исключения женщинам, Никита Егорович попросил слова. В станице его знали, уважали и на трибуну пригласили сразу. Когда Жук занял место у стола президиума, в зале смолкли даже завзятые болтуны. Он прокашлялся.

— Товарищи казаки, — начальник автоколонны вложил пальцы под поясной ремень, — я очень рад, что в нашей станице возрождается казачество. Дело нужное без всяких оговорок. Но как развивается? — Он осмотрел внимательные лица казаков. — В каком направлении? В том ли, которое нужно для всех? Вот я вчера заезжал в станицу со стороны райцентра. Так там соплячки прямо вдоль трассы стоят. Голосуют. Что делают казаки? Молчат. Пару месяцев дочка моя с прогулки заплаканная пришла. Спрашиваю: «Что такое?». Сначала молчала. Но потом все-таки призналась. Оказывается, когда шли по улице с подружкой, какие-то неместные парни привязались, вроде познакомиться, а как они отказались, начали хамить и угрожать. Хорошо, какие-то взрослые шли мимо, вмешались. Так я теперь боюсь дочку в станице, в родной станице одну отпускать. Что по этому поводу казаки предпринимают? Ничего! На дискотеке чуть ли не каждый день драки. Конечно, очень важно знать, как пришивать к штанам галуны, никто не спорит. — Пожилые пенсионеры в президиуме недовольно качнули головами. — Но неужто других дел у казаков нет? Ну, окромя, пущать или не пущать на собрания баб? — Он еле заметно улыбнулся. В зале хохотнули и замолчали, ожидая продолжения.

— Вот уже несколько лет в станице действует казачья сотня. — Начальник автоколонны возвысил голос. — А еще в станице действуют и очень активно действуют, — он начал загибать пальцы, — наркомания, воровство, драки, проституция. Мужики, здоровые сильные мужики спиваются… Потому что потеряли главное — цель в жизни, и сейчас многим кажется, что нет, как говориться, света в конце тоннеля. Что нас ждет завтра с такой жизнью? Беспредел. Этого ли мы хотим для наших детей? — Зал загудел, зашевелился. — Правильно, — махнул рукой Жук, — если все оставить как есть, то завтра вообще может не быть. Прав я или нет?

Медленно из — за стола поднялся Атаман Черков: пожилой, за шестьдесят, с усталым, немного помятым лицом. Он поднял руку и, дождавшись относительной тишины, проговорил:

— Никита Егорович, ты тут не на митинге, если есть что предложить, давай по существу.

Начальник автоколонны пригладил жесткий непослушный чуб и поднял голову.

— Есть что предложить. Мы тут с товарищами посоветовались — я думаю, все с нами согласятся — дальше терпеть нельзя! Пора наводить порядок в станице! Мы же все видим, что происходит. Насильники появились… Никогда у нас такого не было. Наши же дочери, наши дети страдают. Какую станицу мы им оставим? Вот эту! — Жук вытянул руку в сторону двери. — Казаки невольно опустили головы. — Неужели никому нет дела до своих детей? — Жук остановился и попросил Атамана налить стакан воды — в горле пересохло. Зал напряженно молчал. Было так тихо, что в последних рядах слышали глотки Никиты Егоровича.

Из президиума раздался тихий кашель, и начальник штаба Виктор Иванович Осанов негромко попросил.

— Никита Егорович, твои предложения, пожалуйста.

Жук хлопнул стаканом по столу.

— Прижать хвост наркоторговцам и разобраться с ворьем. Если всем гуртом навалимся, уверен, за полгода станица станет другой.

Атаман Черков недоверчиво покачал головой:

— Если ты такой умный, давай, становись атаманом, я тебе свой пост уступлю. За власть не держусь. Думаю, тебя казаки поддержат.

— Я не против, — неожиданно согласился Жук и словно расправил плечи, — готов взять ответственность на себя. Тем более, что не в первый раз.

Атаман выпрямился.

— Ну раз так… — Он сглотнул слюну и неожиданно хриплым голосом обратился к залу, — казаки, будете голосовать атамана?

— Будем, давай голосовать, давно пора… — в зале поднялся шум, казаки заблестели глазами, задвигали стульями.

Еле перекрывая гомон, атаман медленно заговорил, и по мере появления фразы затихали казаки.

— Кто за то, чтобы избрать Атаманом казачьей сотни станицы Курской Никиту Егоровича Жука? — Он повел взглядом по лесу вскинутых рук. — Похоже, можно не считать. Поздравляю тебя, Никита, ты Атаман. Дай Бог тебе силы. — И устало сел на место.

Посовещавшись, казаки решили не дожидаться, пока Жука утвердят на должности в краевом центре, а начинать новое дело прямо в тот же вечер. Попросили Черткова освободить президиум и усадили на его место Жука. Тот не сопротивлялся. Новый Атаман сразу же предложил перейти к конкретным делам. Руки чесались навести порядок давно, а тут появилась такая возможность. На милицию надежды не было. Что мог сделать участковый, один на немаленькую станицу — почти восемь тысяч жителей.

Прежде всего решили организовать в станице патрули и установить постоянные посты в особо злачных местах: у магазинов, бара и на дискотеке, что по выходным проходила в клубе. Начальника штаба сотни — опытного казака, одновременно и самого возрастного участника сотни Виктора Ивановича, предложившего свою помощь казакам, попросили завтра с утра пройтись по школам — поговорить с директорами и преподавателями-мужиками, чтобы они активней работали с Обществом. Через несколько дней начинался учебный год, в самый раз активизировать действующие казачьи кружки и организовать новые. Казаки поставили себе в обязанность заняться воспитанием школьников, спортивным и патриотическим. Наметки были, а кое-что, как, например, кружок казачьей джигитовки, уже работал в первой школе. Надо было только приложить руки и силы, чтобы эти зачатки разрослись и превратились в Систему. Остальные оргвопросы по предложению нового Атамана перенесли на следующий день — за делами не заметили, как время перевалило за полночь. С этим и разошлись. Основу сотни составили казаки из автоколонны.

Лег в тот вечер он еще позже — разговаривал на кухне с женой. Она сначала приняла атаманство в штыки. И так мужа не видит, а на казачьей должности и вообще домой дорогу забудет. Никита Егорович не давил, потихоньку, рассудительно, взвешивая слова, но убедил-таки супругу — согласилась. Да и как не согласиться — дети-то вот они, спят в соседней комнате. Старший-то отломанный ломоть — связался с какой-то женщиной с ребенком — домой дорогу забыл. Ну, да Бог с ним. Он уже вырос. А вот второй сын только перешел в выпускной класс, уроки учит через раз, больше на улице пропадает. Дочке — 12, самый опасный возраст для девочки.

И вот следующим вечером, когда Атаман, воодушевленный переменами в жизни, возвращался со второго заседания, на котором распределили должности и направления, он услышал на темной улице шум драки.

Никите Егоровичу не хотелось махать кулаками. Возраст не тот уже, да и устал за напряженный день. Еще три дня назад он обошел бы этот злосчастный переулок самой дальней дорогой. Но вчера он стал Атаманом. Как теперь отступить и к себе уважение не потерять?! А потом, как наводить порядок в станице, командовать мужиками, кого-то наказывать — он знал: без этого не обойтись, — если Атамана можно испугать?! «Назвался груздем, полезай в драку», — Атаман попытался хотя бы приблизительно оценить расстановку сил. Но тут же бросил это бесполезное занятие — в темноте разве что-то увидишь? Да и времени что-то вычислять уже не было.

Кто-то, с шумом ломая ветки, влетел в кусты и затих там, даже не пытаясь подняться. Другой, похоже, пропустив костедробящий удар, закричал от дикой боли. Голос был юный, ломающийся. Жук решился. Двумя движениями пальцев размял тяжелые кулаки, резко выдохнул воздух и с хриплым криком: «Окружай их, мужики, чтоб ни один паскуда не ушел»! — бросился в темноту.

— Петр, Жук, остаешься с лошадьми, — шепотом распорядился Маркоша Осанов, командир небольшого отряда в тридцать казаков, спешившегося немного позади. В предутреннем сумраке среди густых зарослей жимолости, cерых стволов ясеня и бука скорее угадывались, чем были видны ближайшие человек пять-шесть. Осторожно переступали обученные кони, пофыркивали негромко, легкими колокольчиками позванивали удила, шум, создаваемый всем отрядом, вряд ли услышит случайный путник, находящийся в десяти саженях. Но и этого не мог допустить командир взвода пластунов, поскольку отряду для внезапности нападения, надо подобраться к разместившимся на отдых черкесам, которые здесь называли себя адыги, раза в два ближе.

Отряд почти сутки нагонял ушедших вперед горцев. Поначалу командир собирался атаковать лагерь врагов в седле, c налета, но два обстоятельства заставили его изменить решение. Во-первых, они очень грамотно разместились на ночь: с двух сторон высокие скалистые пики — без специальных крючков не влезешь, с третьей — крутой открытый каменистый склон — по нему кони смогут подняться только шагом — не годится — услышат и заметят. Оставалась четвертая сторона, заросшая густым кустарником между огромными валунами. Здесь противник наверняка разместил секреты, но ползком, тихонечко, шанс есть.