Читаем Анчутка онлайн бесплатно

Два утомленных жарой гнедки устало фыркали и глухо ступали по сникшей на полуденном пекле траве, монотонно покачивая своими огромными головами. Их знатные всадники, отроки едва вступившие в мужий возраст (около 25 лет), лениво правили ими и, уже давно ничего не ожидая, с равнодушием всматривались вдаль.

— Видно, этот бродник (бродяга) чего напутал, — сказал один другому, посмотрев на застывшее над ними синее небо — испепеляющий глаз Хорса лишь только утвердился в своём зените. — Сдаётся мне, Мирослав, мы окончательно заплутали.

Он приложился к кожаной баклаге, хотя она давно уже была пуста, и потряс ею над собой, широко открыв рот. Та смогла подарить лишь одну единую каплю, которая едва могла облегчить его жажду. Молодой боярин был воплощением настоящей мужской красоты: выше среднего роста, широк в плечах и отлично сложен. Бороды и усов не имел. Его густые волосы, русого цвета с выгоревшими на солнце белыми прядками, сверху на полголовы были собраны в хвост и перетянуты кожаным жгутом, а остальные свободные, когда-то мягкие волны, слиплись от пота и теперь неприглядно трепались по плечам.

— Извор, зачем искать там где ничего нет? — ухмыльнулся другой. Его слова были как укор, потому что именно Извор упросил его послушать совета встретившегося им юнца и пойти неизвестным путём, ища выхода из пустынной степи. — Ты уже пробовал с полгодины (полчаса) назад.

— Ну попадись он мне, ноги вырву, — злобно выпалил Извор, исказив свой рот. — Это по его милости мы таскаемся здесь.

— Может по твоей всё же?!

— С чего вдруг?!

— А кто подстрекал от дружины уйти? Не ты ли?! Хотелось в одиночку поохотиться, вот теперь, не ровень час, на половецкие вежи (жилище) наткнёмся. Дозорные говорят, они вызывающе близко подступили к нашим землям.

Другой был не менее статен, с прямой горделивой осанкой, он конечно не имел такой горы мышц, как у Извора, но на равне с ним мог похвастаться немалой мощью, кроме которой чувствовалась ещё и невообразимая внутренняя сила. Его виски, как и лицо были гладко выбриты, а несколько тёмно-русых кос туго связанны на затылке, глаза были серы, что его серебряная бляха на наборном ремне в виде головы волка — знак их рода— такой же был и у Извора; черты лица были правильными и немного вытянутыми, а взгляд проникновенным.

Он приподнялся в стременах и с досадой вернулся в седло, приняв за речушку марево впереди. Отрешённо посмотрел в спину Извору, который ушёл в сторону. Тот припустил своего коня к пригорку и, нырнув за него, скрылся, будто провалился. Через долю времени вновь показался, размахивая руками и радостно гекая.

— Эге-гэй, Мир, сюда, — пустил коня, подбадривая того, на другой склон пологой балки, за которой вдалеке маячил зелёной полосой лес. Мирослав поспешил за ним.

Достигнув густых порослей, путники наконец обретя нечаянное убежище от зноя, скрылись в тени крон раскидистых ив, и ещё более обрадовались они речушке, проходившей там крутым изломом.

Рассёдланные кони по пястье вошли в воду, громко втягивая в себя живительную влагу, а их всадники, поспешно скинув с себя всю одёжу, пронзая молодецким гиканьем умиротворённость этого укромного места, с разбегу плюхнулись в зеркальную гладь, разбивая её своими белыми телами. То с головой заныривая, то выскакивая по пояс из под воды, они с хохотом барахтались, размашисто плеская широкими ладонями, желая обрызгать своего соперника покрепче. Потом принялись топить друг друга, запригивая на закорки, или заныривая на глубину, дёргать за ноги, или опрокидывать, на счёт удерживая голову противника под водой, в незатейливой игре споря кто удалее и выносливее.

Выпроставшись из под своего двоюродного брата, Извор бултыхнулся вниз, сложив обе руки вместе и сверкнув ягодицами, скрылся под водой, одним махом переплыв реку. Вынырнул он уже возле противоположного берега и выскочив, весь обтекая прозрачными струями, перекатывая мышцами под ними, как под второй кожей, разгребая камыши, выполз передохнуть, вдоволь наплескавшись. В ивовом шатрике, где он укрылся от палящего солнца, было прохладно, а узкие листья шелестели над головой, иной раз щекотливо касались и заставляли молодого боярина покрыться мурашками.

Вскоре рядом плюхнулся и Мирослав, подставив широкую, бугристую спину, прыгающим, словно мушки, робким солнечным бликам, пробивающимся сквозь длинные плети ив, свисающих до самой кромки воды.

— Ох, батя опять ор поднимет, — тишину нарушил Мирослав, наконец утишив гулкое дыхание после резвых игрищ. — А хотя, может мы и не случайно заплутали — может до следующего дня здесь останемся, а? Завтра день смерти наших матушек, а эти северские хороводы водить станут.

— Кабы в Киеве были, их бы в миг прищучили, розгами бы каждого изсекли бы.

— А бояр ещё и звонкими откупиться заставили бы, а здесь на северских землях и капища стоят непорушенные, и храмы созидают…

— Как жара спадёт сразу двинемся — по звёздам быстрее дорогу до Курска найдём, а то может статься, разъезд (дозорный отряд) уже ищет нас, — сказал Извор, отбросив в сторону недожёванный стебель рогоза и завалился навзничь рядом.

— Ещё и без добычи, — сожалительно отметил Мир, — сотский Олексич с дружиной засмеёт.

С той стороны кони заугукали, будто соглашаясь, пару раз звякнув уздой.

Извор вытянулся, сложив руки за головой и как-то блаженно улыбнулся, видно что-то представляя в своих мечтательных грёзах, навеянных ивами. Там в его воспоминаниях кто-то задорно смеялся в тереме боярских хоро́м, а он, встав на седло своего коня, пытался заглянуть в слюдяное оконце через высоченный частокол, держась за заточенные, сладко пахнущие древесной свежестью, колья.

Смех оборвался. Зато под частоколом в широких лопухах, под самыми копытами его коня, что-то закопошилось, показалась голова, и, уткнувшись в морду фыркающую и жующую жирную овсяницу, тут же спряталась.

Извор спрыгнул, сам под куст метнулся, да лишь голову в лаз смог просунуть.

— Эй, — тихонько позвал, распластавшись под лопухами.

— Кто ты? Чего надо? — отозвался тонкий голос с той стороны и в отверстии блеснули глаза светло-голубые, совсем непримечательные, впрочем как у всех северских, не то что у полян — серые, глубокие, с тёмным краем, будто чернённые гривны.

— Меня Извором зовут, я сын Военега.

— Военега! Не того ли Военега, ближника наместника, что ещё князем Ярославом сюда направлен был?

— Того самого. Олег — стрыя (брат отца) мне.

— Чего надо?

— Дружок, пусти меня во двор, я тебе векшу дам.

— Дружок?! — переспросил тот. — Смотря зачем пустить, может векши мало будет.

— Хочу на свою невесту, Любаву, посмотреть. Мой отец с Позвиздом, твоим господином…

— Не господин он мне…

— Хорошо, — Извор сдержано согласился, желая подмаслить гонористому дворовому и исправился как себе же удобно было, — с отцом её через месяц смотрины назначили. Вот и решил глянуть глазком — вдруг она хромая али косая…

— Ааа, — понимающе закивал малец головой. — Тут намедне тёлку к быку водили к соседям. Так вот, она бодаться стала— не понравился жених-то ей. Тоже боишься, что рогатая, — ехидно хмыкнул.

Извор обиду проглотил, больно хотелось во двор пробраться, решив, что после с ним поквитается.

— Ну, пустишь? — переспросил, крикнув в подкоп, только там уж тихо стало, зато в стороне скрипнула калитка.

— Она в баню на помывку сегодня пойдёт, там под лавкой спрячешься, — выглянул чумазый отроча лет десяти, на голову ниже Извора, просунув нос в щёлку, раньше, чем дверь полностью отворилась.

— В бане? — засмущался Извор.

— В бане. Вот и разглядишь её получше. Идёшь? — поторапливал предприимчивый отроча, верно опасаясь, что их кто-то заметит.

— Добро.

— А векша где? — спросил малец, снизу вверх поглядывая на незадачливого жениха своими озорными глазами. Его русая коса, одна из трёх, вся потрёпанная, в репеях, в соломе и ещё не весть в чём, словно тот недавно коров пас, свалилась на бок. Откинув её назад на спину, малец выставил руку вперёд.

Извор навстречу протянул свою, с зажатой в кулаке монетой, и завис с ней над перепачканной ладошкой. Подумал с долю времени, но всё же пересилив брезгливость, вложил плату и хлопнул по ней другой рукой, запечатав сделку.

Крадучись пробрались в баню, и лишь Извор успел скрыться в ней, тут же забегали девки по двору, готовясь к помывке боярской дочери. В баню зашёл дюжий мужик в одной рубахе, затапливая каменку покрепче. Дело своё сделал и ушёл. Ох и жарко стало Извору, даже под лавкой, да возле пола. Измаялся весь, по́том обливается, но не сдаётся, ждёт невесту свою — глаза протрёт и таращится сквозь молочный туман.

Дверь отворилась, запуская немного свежести, а из-за неё малец выглядывает, тот самый. Скрылся мигом. Тут на пороге появился мощный муж, как дуб, кряжистый. Зашёл неспешно, скрипнув каждой половицей, одёжу скинул, сел на лавку, где Извор прятался, да его за шиворот и вытащил одним рывком, что тот аж крякнул от неожиданности. Труханув как следует, поставил перед собой и, лишь ивовым веничком прикрывшись, громыхнул:

— Зять значит? — посмотрел на того хмурным взглядом, отерев широкой ладонью вспотевшее лицо, видно и сам через силу терпя такой жар.

Виновато переминаясь с ноги на ногу, Извор потупил глаза, понимая, что попался в лапы самому тестю, а в голове кружится, покраснел то ли от жара, то ли от стыда, то ли злобы на того мальца, что в ловушку загнал.

— Раздевайся, зять.

— Бить будешь? — встрепенулся хорохорясь, да подбоченясь позу принял.

Через некоторое время дворовые с девками, окружившие пыхающую жаром баню, приникшие к дверям и единому малому оконцу, вздрогнули, когда после громогласного эханья, послышалось жалобное оханье.

— Убивает, — шепнул кто-то в толпе.

Девки, в испуге округлив глаза, косами своими рты прикрыли, а малец, тот самый, который в калитку пустил, от смеха зашёлся, да тут же и взвизгнул — острые пальцы в ухо впились и кверху тянут, будто подрасти помогают.

— Неждана, — зашептались дворовые люди, тут же перед ней головы склонили.

— Это кто здесь у нас такой чумазый? — злобно процедила. — Признавайся, по твоей милости он сюда пробрался?

— Пусти, — запищал малец, руками ту лупит, — я всё тяте расскажу.

Малец на цыпочки приподнялся, заверещал, на руке боярыни повис, да надорвав мочку свою, выпростался, к бане кинулся. В дверях с Извором столкнулся— он-то из бани выбежал, чтоб охладиться в ближней речушке — хоромы на левопобережье Кура были. Извор на того ногой замахнулся, желая отомстить за обиду, да подскользнулся и назад в баню как в прогаль провалился, а малец с порога кубарем на траву слетел, с места схватился да к реке бегом. Извор за ним. Нагнал за шкирку, как шелудевого котёнка, вздёрнул. Тот чуть было из порт своих не выпрыгнул. Руками то за шиворот хватается, то порты подтягивает. Отвешивая тумаки по бокам, мстительный жених потащил мальца к реке, подальше от любопытных глаз, утопить хотел видимо, а тот извернулся и дёру дал. На иву залез, да на плетях покачнулся, на соседнюю, что с противного берега росла и перекинулся. Стоит, в причинное место у Извора с того берега, через реку, торкает, двумя пальчиками размер отмеряет и заливается. Тот, наконец осознав, что голышом в салки играл, прикрылся руками, в воду ступил — точно бы догнал, да будущий тесть кликать начал.

Извор так ещё никогда не парился. Несколько раз к реке бегал охладиться и назад. С тех пор у него своя, особенная любовь к ивам.

Растворившись в воспоминаниях, Извор видно задремал. Тесть-банщик опять навис над ним, помахивая ивовым веничком, сдёрнул из него хворостинку и, как-то ехидно зареготав, щекотнул тому по лицу. Пробудившись, Извор тут же растопырыл глаза от того, что в ноздрях неприятно свербило, а Мирослав, сдерживая смех, тыкал тому прутиком в нос.

— Вот подожди, как станешь зятем мне! — гаркнул на него.

— Злишься на меня, что Любава женой мне станет? Она ж твоя невеста раньше была, — выдавил из себя Мир.

— Нельзя нам быть вместе. Хоть и не родная мне сестра, а лишь сводная, законом запрещено.

— Верно, любишь её до сих пор? — и продолжил видя, что Извор замялся, что ответа не даёт, не желая портить дружеский союз. — Любишь, смотрю.

Извор призадумался, головой повертел, а Мир на своём настаивает, брата пытает:

— Говори, не обижусь. Я же знаю, что по сердцу она тебе.

— Раньше думал, что люблю. Смех её помню, что речушка звонкая, и речи мягкие, будто дуновение ветра. Потом… изменилась она после смерти отца. Я с ней и не виделся-то ни разу, только шептались. После знакомства в бани, с тестем квас в клети пили — я там и заночевал, а ночью, когда все спать легли, под оконце к ней пришёл. А она со своими сенными лясы точила. Да складно как у неё всё было — те на какую-то девку жаловались, говорили, что напраслину на них наводит, что боярыня ей во всём потакает, что та на утро им розги назначила. А она всех словом утешила, всех одарила: кому усерязь, кому начелье, кому поясок. Сказала, что отца своего умилостивит.

— Ну, а дальше? — Мир с любопытством слушал двоюродного брата, уперевшись в того двумя серыми, как серебряные гривны, глазами.

— Прознала она, что под окном сижу, створкой как хлопнет перед моим носом. Думал, щас ор поднимет, хотел уже бежать, а она кликнула, разговор завела. Говорит, до смотрин видеться плохой знак. Я пото́м каждую ночь к ней приходил — калитку на заднем дворе намеренно изнутри не запирали — был один малец услужливый, я ему ещё ноги грозился выдернуть. Верно брат её это был.

— Брат?!

— Поговаривали, что Любава у Позвизда не единственная дочь. Слухи до сих пор ходят, что кроме неё ещё дитё имелось. Так вот верно малец этот и был сводным братом. Он меж нами посредником стал. Пробирусь в амбар и хоронюсь пока все спать лягут, потом сяду под окном, ивовым прутиком постучу, а она с той стороны уже ждёт. Столько болтали, что не замечали, как и рассвет начинался. Вот признаюсь тебе, что тогда любил крепко.

— Да притворялась она верно. А как твой отец мать, — запнулся и тут же исправился, — мачеху её вдо́вой к себе взял, так Любава выделываться и перестала.

— Изменилась, говорю. Она ни о чём, что до того пожара в хоромах было, и вспоминать не хочет — тяжко видно.

— И не удивительно, её отца в степи убили, а крамолники в тот же день на его подворье лиходейничали, верно те с половцами заодно были.

— Вот и я о том же — Любава шибко испугалась тогда — они с Нежданой одни лишь в живых остались. Вторая жена Позвизда спасла от смерти падчерицу свою, Любаву, а та в благодарность её матушкой теперь и величает.

— От этого ещё поршивее становится, — утробно проговорил Мир, спрятав лицо в скрещенных перед собой руках, уперевшись высоким лбом в жилистые предплечья. — Не хочу девице, и так судьбой обиженной, жизнь портить. Ты ведь мне брат — признаюсь, не по нраву она мне.

— С чего? Статью и красотой не обделена.

— Верно! Только, когда смотрю на неё, пусто в сердце моём, как в пересушенном колодце.

— Заладил — сердце молчит, сердце не ёкает, хочу по любви. Нет в нашем мире по любви, есть лишь расчёт и выгода. Попробуй, может и понравится, — лукавым прищуром наградил Мира.