Читаем Аморальный онлайн бесплатно

Данный перевод является любительским, выполнен энтузиастами и не претендует на официальный статус. Распространяется исключительно в некоммерческих целях.

×××

При публикации файла на других ресурсах — обязательно указывайте ссылку на переводчика.

×××

Пожалуйста, не размещайте русифицированные обложки книг в социальных сетях (Instagram, TikTok, Twitter, Facebook, Pinterest и др.).

×××

Будем благодарны, если вы поделитесь своим мнением о книге. Ваши отзывы — лучшая благодарность и вдохновение для будущих переводов!

Приятного чтения!

Дорогой читатель, эта книга содержит материал для взрослых.

Материал включает в себя:

Сталкинг

Одержимость

Запретные отношения

Сомнофилия (сексуальные действия со спящим/без сознания)

Сомнительное согласие/Отсутствие согласия

Праймал-динамика (BDSM-практика "хищник/жертва")

"Поиграем?" (игровая форма принуждения)

Уничтожение пищи (использование еды в деструктивных целях)

Травма детства (физическое/эмоциональное насилие)

Убийства в анамнезе (совершенные персонажем в прошлом)

Некоторые моменты могут быть тяжелыми для восприятия.

Читателю рекомендуется проявлять осмотрительность.

Эта книга посвящена хорошим девочкам, которые считают, что сталкеры — просто неправильно понятые люди.

За моей спиной раздается электрический жужжащий звук, когда дверь закрывается и запирается. Я свободен. Хотя не думаю, что вообще заслуживаю свободы. Такие плохие люди, как я, не должны находиться рядом с нормальными людьми с нормальными мозгами. Но я чертовски хорош в маскировке. Могу слиться и с отъявленными преступниками, и с самыми заурядными обывателями. Просто в этот раз совершил глупую ошибку и попался.

Я убивал людей, но закон оставался совершенно слеп к этим преступлениям. Угон машины — вот что меня подвело. Ну и еще я, пожалуй, немного подрался с офицером, который пытался меня задержать.

Теперь они говорят, что мне нужна терапия. Не думаю, что мне нужна терапия от гнева, но, возможно, она поможет с тем другим, что не так в моей голове. Хотя сама мысль о том, чтобы говорить о своих чувствах, вызывает нездоровое желание убивать.

Еще раз изучаю документы и следую указаниям, отправляясь в «полупансион», где буду жить, пока не закончу терапию и не найду работу — что, конечно же, «невероятно легко» сделать, будучи уголовником. Пересекаю город пешком, направляясь к зданию, которое почти наверняка окажется дерьмовой дырой. Взгляд снова падает на бумаги, пока я иду — просто чтобы сосредоточиться на чем-то, кроме удушающей жары, поднимающейся от асфальта.

Хотя смертного приговора я не получил, но написанное почти так же плохо. Нельзя пить, употреблять запрещенные вещества, и я обязан отмечаться каждый вечер и быть дома к десяти. Случайные тесты на наркотики — просто вишенка на этом дерьмовом торте. Всё это звучит отвратительно хреново.

Снова смотрю на бумаги и замечаю имя терапевта в самом низу. Доктор Сара Ривз. Я провел последние четыре года в тюрьме, так что могу лишь надеяться, что она — седая карга с острым носом. Не уверен, как смогу сдерживаться, если она окажется горячей штучкой. Самоконтроль — не моя сильная сторона. Повесь передо мной сочный кусок задницы, и я, возможно, выебу из нее весь профессионализм.

Любопытство берет верх. Достаю дешевый телефон, выданный тюрьмой, и вбиваю ее имя в браузер. Челюсть сжимается, когда на экране появляется фотография. Она горячая. И мне придется сидеть перед ней и притворяться, что у меня нет бешеного желания трахнуть киску — конкретно ее киску.

Блядь, пожалуй, я схожу к ней. Может, мне даже понравится. А вот ей — вряд ли. Зависит от того, насколько глубоко она решит залезть в мой мозг. Могу лишь надеяться, что у нее есть фонарик, если она решит отправиться в темноту, к которой не готова. Вся ученость мира не поможет ей, когда она погрузится в мою кромешную тьму. В мой ебнутый мозг.

Хотя кто знает? Большинство специалистов по психическому здоровью и сами не без тараканов. Собственные проблемы вдохновили их на выбор карьеры. Никто не понимает конченного человека так, как и те, кто сами слегка не в себе.

Всего неделя до первой встречи, и тогда мы увидим, насколько хорошо тюремная терапия поможет мне контролировать свои импульсы. Особых надежд у меня нет, особенно учитывая желания, возникшие после того, как я увидел ее фотографии.

Может, визит к доктору окажется не таким уж плохим делом.

Захожу на работу и сажусь за стол. Бумага уставилась на меня с гладкой дубовой столешницы. Поднимаю ее и вижу, что суд направил ко мне нового подопечного. Отлично.

Эти клиенты — мои самые нелюбимые. Вместо того чтобы добровольно обратиться за помощью, их заставляют выполнить психиатрическую квоту из-за проблемы, существование которой они отказываются признавать. Или хуже — проблемы, которую признают, но меняться не собираются.

Они не хотят здесь находиться. Им обычно неинтересно пытаться становиться лучше, потому что они считают, что с ними всё в порядке. Это мир их обидел, а не они плюнули на него. Есть немного вещей, которые хуже того, чем сидеть напротив самодовольного бывшего зека, убежденного, что вся система правосудия ополчилась против него.

О чем вообще говорить с такими пациентами? Обычно ясно как день, что с ними что-то не так. Система правосудия ополчилась на них, потому что их нужно отлавливать, и большинство до сих пор должны сидеть в тюрьме — они не достигли прогресса, необходимого для успешной реинтеграции в общество.

Но тюрьмы и СИЗО переполнены, так что вот, мы здесь.

Его зовут Максим Янковски. Его грозное имя рисует в воображении образ: высокий, татуированный, страшный. Я почти уверена, что существует серийный убийца с таким же именем. Возможно, поэтому оно вызывает в сознании столь зловещие картинки.

Просматриваю его обвинения. Он сидел за грабежи и нападения, но ничего столь ужасного, как я ожидала. У меня были клиенты-убийцы. Худшим был мужчина, убивший собственного ребенка.

Может, он окажется не так плох, как я думаю. Немногие вещи хуже детоубийцы. Я накручиваю себя понапрасну. Не впервые тревога захватывает меня и управляет мыслями.

Хотя, возможно, убийцы лучше остальных. Они всегда приходят с кем-то из службы пробации — надзирателем — для обеспечения безопасности. Поскольку Максим не убийца, я останусь с ним наедине в этом кабинете, совершенно беззащитная и во власти бывшего заключенного, которого не сочли достаточно опасным, чтобы обеспечить мне защиту.

Сажусь за компьютер и вбиваю его имя. Всплывают несколько новостных статей. При открытии первой фотография для полицейского архива заполняет экран.

Он не так страшен, как фигура, созданная моим воображением. Рост 6 футов и 7 дюймов¹ определенно высокий, но не такой массивный, как я ожидала. Стройный, но мускулистый, с широкими плечами, придающими ему брутальный вид. Темные волосы в беспорядке, хотя виски аккуратно выбриты. Его большие зеленые глаза отливают мраком, пока он смотрит в камеру с усмешкой.

Судя по фото, арест прошел не слишком гладко. Фингал вокруг правого глаза, и по щеке тянется порез.

Читаю отчет: он пытался оказать сопротивление офицерам. Да, арест явно прошел плохо. Но полезно увидеть его лицо — это помогает составить представление о том, чего ожидать, прежде чем он войдет в мой кабинет. Прежде чем я останусь с ним одна.

Прежде чем мне придется попытаться исправить всё то, что не так в его голове.

Стою у входной двери, окидывая взглядом небольшое офисное здание. Умирающие кусты поникли у порога, их скрученные бурые листья умоляют о воде. Выглядит не слишком гостеприимно, даже если бы мне хотелось идти на эту встречу. Я готов на что угодно, лишь бы не переступать этот порог.

Терапия — не мое. Когда я начал срываться в раннем детстве, суды пытались вмешаться и загнать меня к психологу. Мне не нужен был терапевт, чтобы понять: чехарда между дерьмовыми приемными семьями изрядно потрепала мою психику.

Хотя я был сломан еще до того, как приемные родители от меня отказались. Со мной что-то не так, с самого первого вдоха. Что-то неправильно подключено в мозгу.

Распахиваю дверь — над головой звенит электронный сигнал. За ресепшеном, уткнувшись в телефон, сидит темноволосая девчонка. Так и хочется смыться, пока она меня не заметила. Но бумаги об освобождении приковывают ноги к полу.

— Могу я вам помочь? — наконец поднимает она глаза от телефона.

— У меня назначено — к доктору Ривз.

Девчонка смотрит на часы.

— Вы опоздали на десять минут.

— Подавайте в суд, — отрезаю я.

Боже, желание прибить кого-нибудь растет с каждой минутой. Этой мелкой повезло, что все мои мысли занимает только доктор.

С того момента, как я увидел фото доктора Ривз, она стала моей единственной целью. Не могу выбросить ее из головы. Я грезил об этой встрече, но мои фантазии приняли неэтичный поворот. В воображении я входил в кабинет — а она вместо вопросов бросала взгляд, зовущий в постель. Раздвигала бедра под юбкой, а я вставал между ними. Вместо того чтобы заставлять меня сражаться с демонами словами, я заставлял ее сражаться с демонами при помощи моего члена.

— Присядьте, я узнаю, может ли доктор Вас принять, — говорит девчонка.

Всего десять ебаных минут, не час. Неужели доктор испарилась, когда я не явился ровно в полночь?

Просто киваю и нервно вышагиваю вдоль окон, пока жду.

Вскоре девчонка ведет меня в глубину здания, в кабинет, который не имеет ничего общего с моими видениями, как и сама доктор. Она даже не удостаивает меня взгляда, уткнувшись в папку из крафтового картона.

— Здравствуйте, мистер Янковски. Милости просим, наконец-то явились, — она закрывает папку, что-то печатает в ноутбуке и наконец смотрит на меня.

Да, леди, мы оба не хотим здесь быть.

Она указывает на кресло напротив.

— Садитесь.

Сажусь, джинсы задираются. Подпираю голову кулаком. Моя поза кричит «не подходи» — ее поза зеркалит мою.

— Я — доктор Сара Ривз. Работаю терапевтом десять лет. Расскажите о себе, — говорит она.

Когда я молчу, вздыхает и начинает строчить что-то в желтом блокноте.

— Насколько я понимаю, Вы здесь по решению суда?

— Ага.

— Некоторые коллеги считают, что принудительная терапия бесполезна. Пустая трата времени. Вы намерены участвовать?

Честно, наверное, так и есть.

— Посмотрим, как пойдет, ладно?

— Есть питомцы, Максим? Кто-то, о ком Вы заботитесь? — она сглатывает, когда мой темный взгляд останавливается на ней.

— Был кот. Его забрали при аресте. Думаю, сначала надо разобраться с собственной жизнью, прежде чем начинать заботиться о ком-то еще.

— Резонно, — кивает она. — Терапия у Вас уже была?

— Не-а. Не мое.

Она наклоняется вперед, приподнимая грудь. Не могу оторвать от нее глаз — и не пытаюсь.

— Но Вам предлагали раньше? Родители?

— Родители таскали меня к терапевту после потери близнеца, — говорю ледяным тоном.

— Сколько Вам было, когда вы потеряли брата?

— Неважно. Я его даже не помню.

Это ложь. Я помню его. Помню хитрый взгляд, когда он что-то затевал, легкий изгиб брови. Помню его смех. И отчетливее всего помню тот звук — как его тело ударилось о камни на дне ебаного колодца.

— Что с ним случилось?

— Он упал в колодец на участке.

— Как Ваши родители пережили утрату?

Выпрямляюсь.

— Понятия не имею. Потом они тоже померли, так что неважно.

Воздух сгущается. Уверенность испаряется из ее глаз, сменяясь блеском страха.

— Расскажете подробнее? — голос слегка дрожит, она откашливается и делает глоток воды из бутылки на столе.

— Абсолютно точно нет, — огрызаюсь.

Она должна благодарить судьбу, что я уже сказал так много. Мне не нужно говорить о брате или родителях. Не хочу. Единственный другой свидетель того дня мертв, и я закрыл тему. Пусть пороется в газетных архивах, если жаждет грязных деталей.

Это было во всех новостях. Меня окрестили психопатичным ребенком, потому что я не реагировал «как положено» после инцидента. Не видел смысла в рыданиях и страданиях. Он был уже мертв. Самобичевание его не вернет.

— А родители?

— Не буду о них говорить.

С меня хватит. Встаю, чтобы уйти.

— Если Вы выйдете, я обязана зафиксировать Ваш отказ от сотрудничества, — ее грудь высоко поднимается, уверенность возвращается в полной мере.

Я снова сажусь, смотрю на часы и пожимаю плечами.

— Ладно. Сидим молча полчаса. Достаточно лояльно?

Так мы и делаем. Сидим в тишине, пока часы отсчитывают секунды монотонным тиканьем, которое царапает глазные яблоки изнутри.

Не свожу с нее глаз, пока ее щеки не заливает румянец и она не скрещивает ноги. Она хватает ноутбук, ставит на колени и начинает печатать. Каждый стук по клавишам расшатывает мои нервы.

Они обычно делают это после сессии, но чем ей еще заняться в тягостной тишине?

Так и хочется наклониться, вырвать этот кусок железа и прочитать, что она пишет. Хочу увидеть, как она интерпретировала те крохи информации, что я выдал, не зная всей картины.

Давай. Анализируй по крупицам и суди по паре фраз.

Я привык. Люди думали, что понимают меня, но их заблуждения сделали меня тем, кто я есть. Подготовили почву для того, что я сделал.

Часы бьют час. Я встаю. Не оглядываясь, распахиваю дверь.

— Увидимся на следующей неделе, док.

Вращаюсь в кресле, крутя карандаш между пальцев. С ужасом ждала этот день с нашей первой напряженной встречи с Максимом на прошлой неделе. Поднимаю взгляд на часы. Он опаздывает. Снова.

И он совершенно точно не в себе.

Мой босс не любит это слово. Он требует корректной терминологии, но я хочу называть вещи своими именами.

Максим — психопат или социопат, я пока не разобралась, ведь мы провели лишь два крайне настороженных часа. Не удивлена, что он сидел. Скорее удивлена, что он на свободе. Его послужной список не такой длинный, но меня пугает не это.

Когда я смотрю на него, вижу, как в его мозгу вспыхивают нейроны, которые лучше не тревожить. Почти чувствую гул и вибрации адской бездны, когда он входит в комнату. Его присутствие требует внимания, внешне он не особенно угрожающий... пока не заговорит. Он…

Поворачиваю кресло — и вижу его за спиной. Он прислонился к дверному косяку. Просто наблюдает.

Наблюдает, пока я думаю о нем.

— Док, — произносит он, отталкиваясь от косяка.

— Вы опоздали, Максим. Снова.

— Соврал бы, но я страшно не умею распоряжаться временем. Надеюсь, Вы поможете, — он садится напротив, складывая крупные руки на коленях.