Читаем Алфавит от A до S онлайн бесплатно
Дни по-прежнему не знают, что такое рутина, толком не позволяют перевести дыхание, разве что на один вечер или ночь, а я продолжаю читать дневник Грина в обратном порядке, то и дело отвлекаясь на будничные дела и порой банальные волнения; я не скрываю, что прочитанное волнует меня не больше, чем самого Грина касаются последние новости. 10 мая 1997 года он пишет: «В гости пришел друг, он сказал, что во Франции проходят выборы. „Вот как!“», – отвечает Эрик, и я эхом повторяю: «Вот как!» Удивительное для меня самой безразличие к мыслям Грина связано не только с моей ситуацией, думаю я. Как мир теряет значение для старого человека, так и старый человек теряет значение для мира. Ему нет дела до мнений других, но он все равно комментирует каждую статью о себе. Он по-прежнему любит слушать музыку, но упоминает лишь те пластинки, которые ставит его сын. То же самое и с его немногочисленными чтениями – Евангелие от Марка, Гейне и глубоко почитаемый им Новалис. Один раз он цитирует Новалиса – «Посредством смерти редукция достигает своего совершенства» [62] – только для того, чтобы добавить, что точность и красота языка Новалиса делают любой комментарий излишним. Он находит утешение в вере в Иисуса Христа, не объясняя почему. Я и так догадывалась, что, как и любой поздно обращенный католик с чувством формы, он привязан к латинской мессе; я бы с удовольствием прочитала его обоснование.
Жюльен Грин не щадит теологов, сам зачастую противопоставляет их рассуждениям лишь общие фразы о любви. Он не смотрит телевизор, не слушает радио, не читает газет, но при каждом упоминании о терактах демонстрирует высокомерие белого человека. Все, по его мнению, катится под откос: американская культура, французский язык, медицина, эротика, Париж, архитектура (за исключением разве что автострад!), никто больше не обучается ремеслу должным образом, аборты легализуются, христианство предает само себя, ислам наводняет Европу, воздух загрязнен выхлопными газами, читатели вымирают, рабство не было таким уж страшным, а Африка с момента колонизации погрязла в хаосе, но если бы он высказал все это вслух (что, как и многие, он все же делает), его бы назвали расистом. В сущности, по его мнению, современный Запад можно сравнить с погибающим Римом, только у Рима, по крайней мере, оставалось величие, величие даже в падении. 11 мая 1997 года он пишет: «Мне скажут, что я говорю как человек моего возраста. На это я промолчу».
И вот – я ведь читаю дневник в обратном порядке – 29 июля 1996 года он делает ту единственную запись, которая могла бы принадлежать только Жюльену Грину, французскому писателю из Америки, который прожил почти целое столетие и в конце своей жизни, как и я сегодня, пытается связать свое беспокойство с историческим контекстом: «В глубине души я хочу назвать это столетие ужасным: две великие мировые войны, не говоря уже о многочисленных малых конфликтах, колониальных или иных, которые, кажется, не имеют конца, успешные или провалившиеся революции, политические крахи и религиозные неудачи, включая все формы фундаментализма и смешение вероучений. Но, помимо того, что мы его переживаем, наше столетие не хуже предыдущего. Девятнадцатый век мчался от одной революции к другой – три только во Франции, – войны всегда сопровождались расправами – 1815-й год был не менее жестоким, чем 1871-й, и оба не уступали 1945-му. Правительства были заняты войнами, конгрессами и договорами, в то время как балы и музыка отвлекали внимание общественности. Были и спокойные моменты, периоды затишья, когда удовольствия жизни затмевали реальность. Если мы обратимся к восемнадцатому веку, то увидим тот же недостаток чувства реальности и то же неумолимое движение вперед, вплоть до зловещих дней прогресса. Гюго, с его пророческим гением, резюмировал целое столетие: „Длинный пиршественный стол, на конце которого стоит гильотина“. Если вернуться еще дальше в прошлое, то мы увидим нескончаемую череду войн – охот на людей, за которыми, как будто по некоему неизбежному закону, на поле битвы приходят образы разгульного веселья – сатиры и вакханки. Люди пытаются развлечься, забыть о страданиях, но одновременно им приходится восстанавливать жизнь – заново заселять Землю.
Какое ужасное место – эта Земля! И все же сама жизнь – это удивительное чудо! Между этими двумя крайностями человек прокладывает свой путь. Человеческие мечты о рае прекрасны, но собственная порочность часто превращает эти мечты в кошмары. В такой ситуации Бог становится единственным убежищем. Но какой Бог? Не тот, каким его представляют люди – как утверждал Мейстер Экхарт, такого Бога нет. Речь о Боге, которого мы искренне ищем в глубине своего сердца».
