Читаем Алфавит от A до S онлайн бесплатно
Книги придавали мне сил (хотя, конечно, читать я не могла), в особенности – один рассказ Клейста, хотя я, наверное, запомнила его не совсем верно. Мать, на которую напал медведь, защищает своего ребенка, закрывает собой, закрывает руками, головой, телом, пока медведь не отступает. Она позволяет зверю рвать себя сзади, сверху, с боков, не сопротивляясь, лишь бы только ребенок остался невредим. Даже в предсмертной агонии она продолжает его защищать. Вот только я не могу вспомнить, выживает ли ребенок, мать-то точно нет, но это не имеет особого значения.
Решаю проверить. Оказывается, что у Клейста это вовсе не медведь, а большой бешеный пес, который растерзал двоих детей. Мать с гневом и жаждой мести набрасывается на животное. Это совершенно другая история: «Женщина похоронила своих детей и через несколько дней, умерев от бешенства, была похоронена вместе с ними». Хорошо, что я запомнила неправильно, – иначе эта история не стала бы для меня поддержкой. Надо продолжать идти по алфавиту.
«Мама, еще кое-что», – пишет он в сообщении как раз тогда, когда я начинаю разбирать чемодан, который – кажется, прошла целая вечность, настолько растянулось время – простоял в коридоре двенадцать дней: «Пожалуйста, очень тебя прошу, запиши все, что с нами произошло, сделай это для меня, чтобы мы никогда не забыли, хорошо? Ты единственная, кто может сделать нам такой подарок». «Я писательница, – отвечаю я. – Моя работа заключается в том, чтобы записывать происходящее. Но я не могу написать о том, что случилось. Это слишком личное. Я ведь еще и мать». Жизнь продолжается, поэтому добавляю: «Если вдруг увидишь где-нибудь мой кошелек, дай знать, он мне срочно нужен».
Сын отвечает двумя сообщениями: «Я понимаю и все равно прошу тебя, потому что только ты можешь это сделать». «Нашелся». Потом приходит третье сообщение: «Ты не забудешь ужас, когда я снова увижу красоту». Это написал не он, подросток не может написать такое, сообщение звучит как зловещее пророчество, и все же оно отправлено с его номера. Неужели он действительно обладает такой проницательностью или эти слова ему продиктовала его набожная кузина, которая больше не выражает свою благодарность через пост? Я пропустила Курбан-байрам. «Давай поговорим об этом лично, – пишу я, оттягивая время и потому, что что-то столь тревожное не укладывается в короткое сообщение, и добавляю: – Приду раньше, ок?» «Ок».
В чемодане нахожу открытку с выставки Пауля Клее, о которой собиралась написать, прежде чем Бог нас прервал. Да, именно Бог – впервые в жизни я почувствовала, что во всем произошедшем виновна не просто судьба, а Бог, который в своей жестокости может одним вздохом разрушить город или уничтожить семью. В законе нет пункта о том, что с детьми может случиться несчастье, а если оно все же случится, то я беру на себя право восстать. Иисус говорит: «Отрекись от своих родителей», но даже он не требует отказываться от детей ради него. Теперь я понимаю, почему в траурном зале у меня потекли слезы именно на словах Бонхеффера о завтрашнем дне и почему я упала: потому что Бог не был с нами в каждый новый день.
Разве в этом ужас не кроется? Никто не имеет права терять уверенность, если даже Бонхеффер сохранил ее в концлагере. Из его биографии я узнала, что на самом деле этот припев – не привет вовсе, а последняя строфа, которую превратили в припев лишь в музыкальной обработке, и с тех пор ее бесконечно цитируют, вырывая из контекста. Строки из «Во власти добрых дел» нагло цитировались даже в некрологе судьи СС Отто Торбека, который приговорил Бонхеффера к смерти. Шесть предыдущих строф – это всего лишь призыв, в котором Бог даже не упоминается.
Все образы и мысли с выставки Клее, которую мы посетили не более двух недель назад, стерты из памяти. Я даже не помню, почему купила именно эту открытку, что именно в этой картине – «Город, увенчанный храмом» – произвело на меня впечатление. В тот день, да и накануне вечером, я была на редкость воодушевлена, возможно, причина крылась в нем, построенном на горе городе, европейском городе (хотя Клее нарисовал его, вдохновленный перспективой и яркими красками своей поездки в Тунис) с двускатными крышами. Он кажется благословенным местом в своей разнородности, особенно из-за желтого света над самым высоким зданием, которое не церковь. «Бога, который есть, не существует», – писал Бонхеффер. В этом городе вообще нет церквей, только маленькие дома, хаотично жмущиеся друг к другу, словно поддерживая. Возможно, именно поэтому там есть свет.
Оффенбах утверждал, что дневники Жюльена Грина изменились с тех пор, как тот задумал их публикацию. Сам Грин упоминает об этом после того, как прочитал книгу Оффенбаха в переводе на французский. Он восторженно хвалит Оффенбаха, этого читателя из Германии, молодого писателя, который видит в его произведении больше, чем сам автор: Оффенбах улавливает логику бессознательного, которая в романе интереснее любого плана.
