Читаем Алая птица онлайн бесплатно
Алая птица
Не было древних пророчеств или божественных знамений, лишь вышитая на платке алая птица и случайная встреча, которая поставила четыре страны на грань войны. Северянке-еретичке не избежать казни, ведь королевский Совет и глава церкви жаждут ее смерти. Цена могущества непомерно высока, и, чтобы выжить, девушке придется найти союзника. У каждого в замке хватает опасных секретов, особенно у сильнейшего мага королевства. Сможет ли он спасти ее или в погоне за властью уничтожит их обоих?
Романы / Любовно-фантастические романы / Темное фэнтезиАлая птица
Зима пришла в Дубовый Перевал неожиданно рано. Старики судачили: все из-за войны на севере. Будто бы тамошние духи обозлились на безумного короля и восставших колдунов, от того и наслали на них лютый мороз, захлестнувший даже далекий юг.
Ингеборге по возрасту полагалось сидеть рядом со сплетниками, укутанной в шали и шубы, но она только посмеивалась со своих соседок да тасовала потертую колоду карт. Кому, как не ей, знать, что духам нет дела до людей.
В ту ночь сыпала мелкая ледяная пыль, больше насмешка, чем настоящая метель. Ингеборга сидела за столом при свете единственной лучины, не желая тревожить дочь, за день умаявшуюся с годовалой внучкой. На душе у нее поселилась неясная тяжесть.
Старушка подслеповато щурилась на карты. Арканы упрямо молчали, скрывая будущее, только Маг глядел, будто насмехаясь. Ингеборга хрипло вздохнула, едва поколебав дыханием огонек лучины. Способностей к магии у нее отродясь не было, вот карты и молчали, да, может, и к лучшему. Отчий дом она давно похоронила в памяти.
Старческий слух с трудом уловил робкий стук в закрытые ставни.
«Не к добру», — подумалось ей, — «опять у соседки с младенцем беда?»
Однако на крыльце ее встретила женщина со свертком на руках. Серые глаза отражали свет лампы как два серебряных зеркала.
— Ингеборга, матушка, смилуйся, — женщина опустилась на колени прямо на заснеженное крыльцо. — Помнишь ли ты еще меня? Я Каямина Эсталинор.
Звуки напевной эскальтской речи наполнили ночь. Будто бы в ответ на них, ледяной ветер взвился и недовольно загудел среди тонких сосен.
Ингеборга сама едва не упала ничком рядом с ней.
— Княжна, как же можно… Скорее, вставай и входи в дом!
Каямина протянула охнувшей старушке ворох одеял, укрытый не по-зимнему тонким плащом. Ее руки посинели от холода, губы едва шевелились на обескровленном лице.
— Прошу, не дай ей сгинуть! Они никого не пощадили: ни детей, ни женщин.
— Милая, не трать силы, отогрейся скорее!
Княжна схватила старую кормилицу за руку, не позволяя сдвинуться с места.
— Нет, я должна защитить Айрин. Марсар увел их за собой, но скоро они нападут на мой след. Расскажи ей, когда она будет готова, — жесткое лицо княжны озарилось светлой улыбкой. — Я назвала ее в честь небесных огней. Ты помнишь?
— Конечно, милая. Заклинаю, войди в дом!
— Ты помнишь, — Каямина в последний раз взглянула на дочь в руках Ингеборги и задрала рукав льняной рубахи, открыв взору свежий шрам в виде сложного узора. — Теперь время забывать.
К утру на старом кладбище за озером появилась безымянная могила. Земля звенела от мороза, как хрусталь, разлеталась осколками. Снег укрыл лицо северной княжны вместо белого с серебром покрова. Не было совершено для нее обрядов, не было спето прощальных песен. Только выли вдали волки.
Айрин была совсем малышкой, когда в Рейненберне сменилась власть: молодая королева внезапно овдовела, но вскоре надела корону на мужчину, которого в дальнейшем прозвали Реджинальд Освободитель. Случилось это после войны в Эскальте — на далеком севере, хотя, казалось бы, при чем тут север.
Новый король повелел строить дороги, перевалочные пункты, постоялые дворы, снижать налоги. При нем в лавках появились заморские ткани, фрукты, специи и крупы, диковинный разноцветный чай, а еще горький имперский шоколад на вес серебра. Старики твердили: началось золотое время.
Однако на северной границе народ все еще опасался, что до них докатится отголосок войны, погрузившей Эскальт в хаос. Даже двадцать лет спустя о холодном королевстве говорили не иначе, как шепотом.
Неспокойно жилось и у побережья на востоке. Аймаррские пираты бесстрашно пересекали Катомесское море, обманывали рейненбернские корабли и совершали разгромные набеги на беззащитные села. Но буйный восток не так страшил, как безмолвный север. Пираты и их ведьмы — люди из плоти и крови, с ними можно скрестить клинки, от них можно откупиться.
А про северян с диким еретическим колдовством ничего не было известно наверняка. Рвавший облака Снежный Хребет и вечно зеленые леса стояли на страже процветающего Рейненберна незыблемой стеной, и за все прошедшие годы ни одна живая душа не нарушала этих границ. Рейненбернцы сначала в шутку, а затем в серьез начали предполагать, что северяне перебили друг друга подчистую, и по их пустующим землям теперь рыщут голодные демоны.
— Рано.
Айрин вернула крышку на место и обернулась к бабушке.
— Разве? Думаю, пора снимать с огня.
Ингеборга даже не посмотрела в ее сторону. Завернувшись в пеструю шаль из плотной шерсти, она недобро поглядывала в окно, за которым ветер гнул стволы молодого березняка на соседском дворе.
В том доме — с просевшей от времени крышей и вросшим в землю крыльцом — жила старая Сойле, уроженка Шарибской Империи. Это была необъятная жаркая страна, где, по слухам, дома строили из золота и мрамора, а ее жители одевались в шелка, драгоценности и пили по утрам ледяные вина. Почти тысячу лет она расширяла свои границы на суше и на море, также отхватив себе большой кусок плодородной земли, принадлежавшей когда-то Рейненберну. Никто, даже сами имперцы, не знали, как далеко на юг простираются границы их земель — они растворялись в мареве щедрых на миражи пустынь материка Хиферишат.
В народе гуляла присказка: видел Шариб — видел весь мир. Туда, за море, в качестве невесты предстояло отправиться прекрасной принцессе Мериэл и скрепить мир между Шарибом и Рейненберном счастливым брачным союзом.
Любителям послушать сказки смуглая желтоглазая Сойле рассказывала истории из своей молодости, каждый раз обязательно приукрашивая на новый лад. То она влюбилась в пирата с Аймаррских островов и вместе с ним бежала от его ревнивой жены-ведьмы, то, наоборот, вызволила бедную девушку из лап жестокого работорговца. Каким шальным ветром шарибку занесло в самое сердце Рейненберна, для всех оставалось загадкой. Искренний интерес грел одинокое старое сердце Сойле. Каждого слушателя она называла на певучий шарибский манер. Айрин и ее сестре Агнес в свое время достались чудные прозвища: hat malashenal lellafe — две маленькие принцессы.
— Рано, — повторила Ингеборга. — Слишком рано пришла зима.
Айрин сняла крышку с горшка, затем осторожно зачерпнула деревянной ложкой овсяную кашу.
— Бабушка, только-только осень началась, даже Новолетие не отпраздновали. Ты в последнее время много тревожишься по пустякам. — Осторожно подув, она попробовала собственную стряпню. — Кажется, готово. Звать всех к ужину?
— Доварила-таки или опять поросят покормим? — ехидно прищурилась старушка, вогнав внучку в краску. — Зови-зови.
В натопленном доме стояла уютная теплая тишина. Приятно пахло деревом и тающим свечным воском.
Ингеборга прошествовала через большую кухню, для вида опираясь на длинную трость, и уселась во главу стола. Раньше отец воевал с бабушкой за почетное место. Что бы он ни говорил, к тому моменту, как он откладывал работу и заходил в дом, Ингеборга уже с королевским видом восседала на излюбленном месте. Отцу ничего не оставалось, как смириться. Не отбирать же стул у пожилой женщины, матушки дражайшей супруги? За такое супруга могла приласкать сковородкой.
Айрин бы многое отдала, чтобы вновь услышать добродушное ворчание отца.
Бабушка тем временем бесцеремонно пододвинула к себе горшок с кашей. Обычно она не допускала нарушений столового этикета, желая воспитать из внучек не иначе, чем придворных дам. Но порой на нее находило легкомысленно-игривое настроение, и тогда Ингеборга с удовольствием дурачилась и всячески строила из себя деревенщину.
— Пожалуй, сниму-ка я пробу. А то этих охламонов до Третьего Пришествия ждать придется.
Айрин запалила лампы от длинной щепки, затем поставила перед бабушкой блюдо со свежими овощами.
— Нарс вернется с мельницы с минуты на минуту. Я побегу на площадь за мамой и Агнес.
Ингеборга махнула ей на прощание костлявой рукой, но в последний момент нахмурилась:
— Будет Гуго звать на праздник — шли к лешему. А то моду взял клинья подбивать!
Айрин только глаза закатила, накинула на плечи шаль и выпорхнула из домашнего тепла в прохладные сени, а оттуда через широкое крыльцо на улицу. Даже по меркам процветающего села их дом считался едва ли не барскими хоромами: просторный, двухэтажный, с утепленным чердаком, где зимой ткали и вышивали сестры.
Если Сойле выглядела, как типичная шарибка, то Ингеборга даже с годами не растеряла холодного северного шарма. Хрупкая и немощная на вид, она обладала пронзительным взглядом серых, как пепел, глаз. Ее цепкие пальцы с одинаковым проворством порхали над жаровней, вышивкой и старой виолой. Тросточку же Ингеборга могла с легкостью превратить в грозное оружие, с которым Нарс, старший брат Айрин, был знаком чересчур близко.
Больше, чем воспитывать внуков, Ингеборга любила проводить дни у озера, сразу за пшеничным полем, где мастерила нехитрое рукоделие. Айрин в это время читала без спросу позаимствованные из сельской библиотеки книги или вышивала узоры на льняном полотне, которые Агнес с матушкой возили продавать на ежегодную ярмарку в столицу. Называя вещи своими именами, она пряталась.
Айрин развела створки широких ворот, чтобы смогла пройти повозка с мукой. Наверное, ей стоило насыпать овес для верной лошади Белы, однако, не желая тратить силы и время, она загодя подготовила удивленный вид, прямо сказавший бы брату все об ее умственных способностях.
Мастерски притворяться дурочкой ее научила бабушка. Всевышний свидетель, у Ингеборги не оставалось выбора. Перевальские юноши и девушки все были крепкие, загорелые, русые и синеглазые — красавцы и красавицы, как на подбор. Даже матушка, на половину северянка, блистала пышными формами и с гордостью носила длинную светлую косу, стянутую на конце дорогой шелковой лентой. Никто бы не признал в ней или в ее детях наличия опасных эскальтских корней, а в Ингеборге с каждым прожитым годом замечали только старость.
Айрин, напротив, была бледна, как замшелая аристократка: загар слезал с нее, словно чешуя с печеной рыбы, да и бабушка оберегала внучку от всякой физической работы и чужих глаз. Только если аристократки выглядели томными недосягаемыми принцессами, то Айрин среди простого люда, до черноты загоревшего в полях, имела вид, скорее, нездоровый и диковатый. Ее большие черные глаза смотрели на всех с подозрительным прищуром и пуще прежнего разжигали пожар слухов.
«Когда-нибудь им надоест», — говорила матушка.
Не надоедало.
Стоило шагнуть за ворота, как Айрин с радостным лаем обступили соседские собаки, которых та боялась до дрожи в коленках.
Сотню раз ее уверяли, что ни Лайка, ни Варежка, ни тем более годовалый Уголек ее не тронут, тем не менее, их вид привел девушку в священный ужас. Айрин не была уверена, что творится в головах у людей, чего тогда говорить про собак?
От движения привязанный к поясу оберег на украшенной глиняными бусинами бечевке призывно качнулся, и Уголек тотчас подскочил ближе, приняв деревянный кружок за игрушку.
— А ну прочь, свора блохастая!
Улицу окатил зычный окрик, от которого собаки тотчас дали деру.
Айрин продолжала стоять истуканом, обуреваемая ветрами и мыслями о побеге. Надежда избегать Гуго до конца Новолетия потерпела такой же крах, как король Зехариель в войне Эскальта против шарибских захватчиков. Только вот война закончилась пятьсот лет назад, а Гуго стоял прямо напротив Айрин и — она внутренностями чувствовала — ухмылялся.
— Лэлла Мирхан, открой личико, — пробасил парень и тронул ее за тонкое запястье.
От удивления она и правда опустила руки, которыми до этого в испуге закрыла лицо, но тут же угрожающе сузила глаза:
— Бабушка следит, Гуго, так что лучше отпусти.
Он тотчас отскочил, с проворством, которое совсем не ожидаешь от доброго молодца с косой саженью в плечах. Одно лишь имя Ингеборги вселяло в него и в прочих ухажеров страх и трепет. Вот, где была настоящая магия!
Вместе с Гуго беспокойно переступил с ноги на ногу пегий оседланный жеребец.
— Удивлена, что ты слушал мой рассказ про шарибскую принцессу! Мне казалось, ты заснул сразу после слов «однажды в далекой жаркой стране».
Парень смущенно хохотнул и разворошил пятерней русую шевелюру. Его конь мотнул тяжелой башкой и фыркнул, выпустив из ноздрей едва заметное облачко пара.
— Ну-ну, я не это… — Гуго помялся под пристальным девичьим взглядом и пожал плечами. — Она, вроде как, принцесса, а титул у нее такой глупый! Мирхан-бархан, смешно же?.. Ай, ладно. Ты, случаем, не на Площадь собралась?
Айрин наградила незадачливого кавалера милой улыбкой, не затронувшей ее глаз. Она могла бы вновь припугнуть его бабушкой, но зачем идти пешком, если Гром мигом домчит их обоих до центра села?
Площадь — единственный мощенный булыжником пятачок со статуей короля в центре — была местным оплотом культуры, где отмечались важные праздники, свадьбы, похороны, и бесхитростно называлась Площадью.
В Дубовом Перевале не любили сложных имен, потому и детей там нарекали просто и коротко: Лени, Агнес, Нарс, Гуго. Почти ни у кого не было родовых имен, только пара семей могла похвастаться ими. Айрин пыталась разузнать родовое имя Ингеборги: на первый раз получила отказ, на второй — предупреждение, на третий — по любопытному носу. Матушка тоже хранила молчание.
Все, что было у Айрин — имя настоящей матери и свое имя: Айринель.
Они ворвались на Площадь в вихре пыли, поднятой копытами Грома, которая тотчас осела на праздно наблюдавшего за всеобщей кутерьмой купца. Повинуясь жесткой руке Гуго, конь встал на дыбы, и сверстницы Айрин, занятые плетением венков из лент и березовых прутьев к празднику Новолетия, повскакивали с мест, восторженно хлопая в ладоши. Среди них оказалась Агнес. Она отбросила незаконченный венок и направилась к сестре, которую Гуго бережно ссадил с седла.
