Читаем Акука онлайн бесплатно
Жена вымыла голову, распустила волосу, сушится.
— Баб, убери волосы, а то дед тебя не увидит, — советует внук.
Стена золотых шаров вяло склонила головки, не шелохнется, будто все разом задумались.
Бабушка греет кипятильником ведро воды для внука.
— Антон, ты собирался голову мыть!
— Давай завтра, сегодня холодно.
— А мы нарвём золотых шаров, поставим в банку и вымоем под ними головушку, как под солнцем, — предлагаю я.
— Вымоем! — радуется внук. Он выбирает золотые шары пободрее.
К нашему колодцу подъезжают два мотоцикла с колясками. В багажниках трясутся два терпеливых коричнево-золотых спаниеля. Охотники на уток. С ними одна женщина. Положили ружья на траву. Набирают воды во фляжки.
— А моя мама не ходит на охоту, — без сожаления говорит Антон. — Это мамы некоторых животных охотятся. Моя мама ходит на работу. Охота — работа звериных мам, — поясняет внук.
Охотники смущённо уезжают.
Облачная череда сбилась в табун сизых лошадей с растрепанными гривами и хвостами. Лошадей усталых, покорных.
Под вечер тянет на Першокшну. Сейчас хорошо окунуться.
Я умываюсь, жена купается.
На велосипеде едет пан Грецкий. Будет доить коров, они на нашем лугу.
— Ну что, сосед, искупал жену? — смеётся Стась.
— Порядок!
— Ну теперь я коров приведу.
— Давай!
Мы с женой уходим. Нам на смену бредут две коровы: попить, в воде постоять, остыть от длинного дня.
Солнечная подсветка не потускнела лишь на востоке, поближе к дню завтрашнему, подальше от грядущей ночи.
Кому достанется восход?
Не грибникам — крестьянам.
К премудрому Яну съехались соседи — пан Грецкий с двумя зятьями, пани Зося со своим покорным мужем Иосифом и я зашёл.
Разговор не разговор, так, большая молчанка.
О чем молчат соседи?
О своём — о ясной жизни. Все они избранники земли.
Длинный день хуторянина вспахан на совесть. От пашни до домашнего очага всегда большое расстояние. За отпущенные крестьянину годы оно не уменьшается.
Мысли соседей прямые, как борозды. Эти люди никому ничего не уступали, как истинные поэты, как художники, каждый по-своему. Не уступали плотнику радости рубить дом. Рубили сами. Закладывая избу, не забывали положить под один угол деньги — для богатства, под другой шерсть — для тепла, под третий ладан — для святости и совершенства во всём. Под четвёртый угол не клали ничего. Что Бог пошлёт, то и будет.
Когда пашешь или строишь руками, дух твой вполне может обернуться поэтическим даром. Стихи и песни складывать не обязательно. А вот кряхтеть, расправляться в пояснице, дышать полной грудью и праздновать каждый срубленный венец, каждую раму, первую топку новой печи обязательно. Поют же птицы, и ещё как поют, когда вьют гнёзда!
Не это ли суть христианского мироощущения? Поэтический дар хуторянина — отклик бытию христианина, бытию создателя. Каждый из них знает: Бог за него не будет совершать его работу. Сердце хуторянина и есть его Царство Божие. Но смотрит он на свои свершения, как на помощь, посылаемую Богом для достижения его, крестьянина цели. Потому и страдания становятся для него не лишними, а содействуют ему в его деле. Страдание — ко благу, значит во спасение.
Страда. Никто не помнит, не поминает корень слова страдать. Страда — тяжёлая ломовая работа. «Одна пора: страда!» — так народная мудрость определяет жизнь крестьянина. По работе и вера.
Между судьбой человека и жизнью природы, по Священному Писанию, тесная связь — нравственная. Потому наши падения и возрождения полностью отражаются и на всех остальных творениях природы — на всей живой твари.
Жизнь ясная уготовлена крестьянам землёю, посевом и жатвой. А продолжительность такой жизни зависит только от семьи пахаря. От её привычки читать и чтить Книгу Природы, значит прежде всего верить главе рода. Когда-то эта способность была врождённой, наследственной. Но город с его асфальтовыми удобствами вот-вот прервёт наследственность.
Потому и большая молчанка.
Каждый думает о жизни да о себе одно и то же:
Я — пашня, я и луг.
Я — лес, я и лесник.
Я — хлеб.
Я — хлев.
Я и навоз в конце концов.
Покашливают соседи, помалкивают. Никто не курит. Курящих хуторян почти не бывает.
Угощения у Юсиса не положено, чай пить не принято. На хуторах пьют молоко, оно есть всегда и у всех.
Крестьяне прощаются. Мы с Яном выходим проводить.
Старик глядит на запад, читает погоду.
Разве это мало — иметь небо? Одного этого должно хватить любому?
Нарисовать бы их вдвоём — старика и небо. Он — прочно на земле, а его глаза на небе.
Ян призван в мир быть его кормильцем. Настоящее, идеальное призвание. А идеал требует простоты и красоты.
Как это всё написать?
Ночь. Возвращаюсь к себе. Окно не зашториваю до густой темноты: боюсь не долюбоваться небом, лесом, колодцем, стодолой, дорогой — заоконным миром, всем ликом хутора.
И всего одна неясность в моей и общей жизни: придут ли на картофельное поле кабаны?
И ведь как хорошо-то от почти полной ясности!
Сижу один в освещённой сонной кухне. Дверь хаты распахнута прямо в тёплую ночь. Темень прошита сплошным пиликаньем кузнечиков и ласковыми, хоть и на одной ноте, разливами луговых цикад.
