Читаем Акука онлайн бесплатно
Деревом бы не прибило. Не попали бы в пожар. В прошлую грозу разнесло изоляторы сразу на трех столбах — вмиг огневые змейки по проводам расползлись, макушки сосен зажгли…
— Что сделать? Выйти навстречу?
Надеваю сапоги.
Как бы отвечая мне, страшный свистящий порыв ударяет в лицо и отбрасывает ливень далеко за реку. Но с грозою не справляется, она по-прежнему свирепо гуляет, рассыпается канонадой. А дождь иссяк.
Я по-старчески — плечами вздохнул, голова закружилась. Перед глазами плавно полетели радужные кольца. Много, много легких колец, их сносит, сносит к дороге. Плетусь за ними.
Навстречу едет жена с комочком внука и молоком. Они даже не намокли, только продрогли от страха.
Я очнулся:
— Ну, как?
— Ни туда, ни обратно дождь почти не тронул, — бабушка тяжело дышит, волнение не оставило её. — У Зоей отсиделись, поболтали с Янеком.
Янек — сын Зоси, добрый шалопай лет тридцати пяти с золотыми руками и дурной, редко трезвой головой.
— А гроза?
— Туда — ничего, а обратно мальчишка ехать не хотел. Не идёт к велосипеду и всё. Янек глядел-глядел на Антона и сообразил вслух: «Маленький, а тоже умирать не хочет!»
Оживший внук внимательно слушает бабушку, словно говорят о ком-то другом.
— И что же Антон?
— Побледнел, глаза огромные. Спрашивает: «Бабочка, мы не умрём?», а губы дрожат. Я чуть не расплакалась. А Янек размышляет и размышляет о жизни и смерти: «И все так, никто умирать не хочет! Вон за курицей погонишься, а она от тебя! Почему? Тоже жить хочет!»
— Как же вы всё-таки уехали, как уговорила Антона?
— Не знаю, не помню… Наверное, сам себя уговорил.
— Я уже немножко не боялся, — лепечет внук.
— Это правда, — вспомнила бабушка. — А я велосипед к железобетонному столбу электросети прислонила. Три раза пыталась взять — не смогла: током бьёт, я же босиком. Зося вышла в резиновых сапогах и оторвала велосипед от столба.
«Все в жизни просто, а в спешке не сообразишь», — подумал я.
— Едем обратно в громовых раскатах, — продолжает жена, — а мальчишка прижался затылком к моей шее и приговаривает: «Может Бог в меня молнию не обратит, я ещё маленький?.. Баб, может Бог и в тебя молнию не обратит? Ты хоть и старая, но всё равно жить хочешь».
Бабушку ещё колотит от близких воспоминаний:
— Едем… Отгораживаю внука спиною и руками от грозы, а сама страхи выдумываю. И не избавишься, не выкинешь из головы.
Я глажу головушку своего мальчишки, зачем-то хлопаю его по плечу:
— Садись, старик, пей свое грозное молоко!
На дворе ночь. Так и не посветлело нынче. Где-то догуливает гроза. О чем-то строго предупреждают уходящие зарницы.
Середина августа. Числа не помню. С надувной лодочки ловлю в Лакае рыбу. Осыпанные золотом вечерней зари ели и сосны отвлекают от поплавка.
В заречье завыли собаки. Или волки? Нет, собаки: собака лает, от собаки слышит. Воют в Янанцах. Отсюда этот хутор в четырёх километрах на восток.
Сразу подумалось: «Ведьма умерла, в заре растаяла».
Рано утром узнал: я не ошибся. Вчера вечером за покойницей приезжал на грузовике ксендз. Гроб на ночь увезли в костёл. Собаки провожали.
Угасла последняя ведьма Лабанорских лесов. Одним огоньком в лесу стало меньше.
Я знал её — жилицу стихийную.
Домовики и домовые, полевые и лешие, русалки и водяные — народ тайный и вездесущий. Покойная ведьма была для здешних мест вечной загадкой.
Вспоминаю, как познакомился с нею пятнадцать лет назад.
Шла ранняя осень. На глухой тропинке возле Лакаи передо мною возникло серое существо в виде буквы Г, похожее на большую раненую ворону. Ногтистая кисть существа была бордового цвета и опиралась на острый влажный серп. Другая рука держала пустое ведро.
Существо с трудом, не разгибаясь, свернуло голову в мою сторону. Из-под пегой, растрепанной гривы мутно глядели водянистые глаза, когда-то наверняка голубые. Буква Г попятилась, освобождая тропку, и сказала:
— Проходите, пан, у меня ведро пустое.
— Спасибо, пани, я подожду, — испуганно ответил я.
Лохмотья свешивались со старухи, как тина и водоросли с серой, вымоченной коряги.
— Ну что вы, так не можно, — она не двинулась, уступая дорогу.
Пришлось пройти вперёд.
— Спасибо, пани, — повторил я.
— Нет за что, нет за что, пан.
Она направилась в чащу, налегая на серп, как на клюку, но вдруг остановилась:
— Я знаю вас, вы из Шилишек.
— Так, пани.
Старуха растворилась в молодняке.
Скоро мы познакомились ближе: иногда сталкивались нос к носу в лесу, виделись и в огромной избе ведьмы. Её звали пани Юзя Петкевич.
Хутор Юзиного мужа Владислава был самый богатый в здешних краях. После его смерти Юзя скоро разорилась. Дочь сбежала от неё в город и старалась не навещать, стеснялась матери.
Рассказывают, когда пан Владислав умирал, он попросил привести лошадку. Жена завела её в комнату умирающего. Никогда прежде лошадка не позволяла Юзе даже приблизиться к себе, а тут покорно пошла за нею в хату к хозяину.
Могучую крестьянскую волю мужа пани Юзя не унаследовала, она ей не передалась. Случилось другое.
В день кончины Владислава сорокалетняя Юзя в одночасье стала понимать душу и язык домашних и диких животных.
