Читаем 29 онлайн бесплатно

Вихреобразное кружево из крохотных, не похожих друг на друга песчинок льда виднелось в тусклом свете уличного фонаря. Я, тупо уставившись на то, как ветер гонит их невесть куда, ушел в свои мысли и ожидал утреннюю маршрутку. Было холодно, поэтому я время от времени подсознательно переминался с одной ноги на другую и дышал себе в ладони в бессмысленных попытках согреться, ведь в такую погоду единственным избавлением от пронизывающего каждую клеточку тела хлада могла послужить разве что смерть. Однако я привык к морозной немилости, продолжавшейся по меньшей мере месяц, и уже перестал акцентировать на этом внимание. На остановке стояла орава людей, экипированных не хуже, чем какая-нибудь исследовательская экспедиция в Арктике, – пуховики, дубленки, шубы и прочее, под чем явно скрывалась ещё пара утеплительных одёжек; зимние штаны, издававшие характерный свист при ходьбе; валенки, которые явно были куплены именно в тот момент, когда стало понятно, что холода затянутся надолго. Не хватало только шапок-ушанок, для того чтобы сложилось впечатление, что мы все снимались в низкосортном клюквенном американском боевике про злую Россию.

Издалека послышался звук приближающегося транспорта, и все сразу поняли, что к чему – тотчас из цивилизованных людей, венца эволюции (и многих других высокопарных и не очень формулировок на тему «что же такое человек») мы опустились до наипримитивнейшего уровня организации живой материи, превратились не просто в свору давно не спаривавшихся псов, что повстречали течную суку, и теперь нами двигал неподконтрольный и неподвластный сознанию инстинкт – нет – мы превратились в самых настоящих одноклеточных, подверженных любому из видов таксиса. Мы непроизвольно стали двигаться, расталкивая всех, кто только попадется под руку, в сторону предполагаемых, спроецированных дверей маршрутки. Про себя я думал: «Как можно быть такими дикими, куда подевались мораль, этика, где все те столпы, на которых зиждется нравственная составляющая общества, неужели за абсолютно не жизненно важную возможность ехать сидя, а не стоя, мы готовы всем этим пренебречь, отказаться от гордого и благородного статуса «homo sapiens», – человек разумный, -пожалуй, так оно и есть, именно это я сейчас и наблюдаю и, сверх того, являюсь непосредственным участником происходящей вакханалии, – но что является причиной, – то ли наш непомерный эгоизм, то ли чувство превосходства над всеми прочими людьми, то ли самое обыкновенное нежелание стоять».

И вот, когда маршрутка наконец подъехала, я в результате произошедшей битвы за возможность комфортного путешествия занял своё почетное 4-е место в очереди. Пред нами предстала огромная, изначально белоснежная, но ныне вся запачканная дорожной грязью, стальная карета, которой управлял хмурый сорокалетний кучер. Его волей дверца стала автоматически открываться. Мне казалось, ему доставляет удовольствие осознавать, что от него зависит такое количество людей, что здесь и сейчас он вершитель судеб. По крайней мере, именно так я бы и думал на его месте. Ещё не успели дверцы полностью открыться, как лидеры нашей иллюзорной, сформировавшейся вопреки всему очереди уже ринулись внутрь. Настал мой черед, я достал заранее подготовленные 25 рублей и протянул их нашему временному повелителю. Он удовлетворенно принял их, а я, медленно ступая по салону, оглядывал сидения. Было лишь одно свободное место у окна, в не самом удобном месте, под которым располагались колеса нашей кареты, где пришлось бы ехать, поджав ноги, однако даже это было лучше, чем к кому-то подсаживаться и располагаться медиально к салону или, не дай Бог, ехать стоя, поэтому я сразу же устремился туда. Что-либо наблюдать в окно было невозможно, мое зрение будто настроилось под формат 144р, и, чтобы хоть примерно ориентироваться, где мы сейчас будем проезжать, я был вынужден начать скоблить покрытое инеем стекло. Верхушки ногтей обычно заменяли мне перекусы между делами (прекрасный источник кальция), посему скоблить мне пришлось подушечками. После мучительной манипуляции у меня появилось маленькое оконце, окаймленное льдом, – оно стало моим палантиром, единственным связующим звеном между мной и миром снаружи. Ведь на ближайший час мой мир, моя вселенная – эта маршрутка, и мой Бог – водила.

Наконец, когда всё пространство было заполнено аутсайдерами в недавно закончившемся сражении и на весь салон смердело недовольством, мы тронулись. Рядом со мной расположилась весьма габаритная женщина, которая, будто не замечая моего присутствия, пыталась не то поглотить меня, сделав частью своего холестеринового конгломерата, не то расплющить, прижав к окну. Впрочем, её явно устроил бы любой из вариантов. Однако моя воля к жизни была сильна как никогда, я прошел per aspera ad astra 1не для того, чтобы так бесславно сгинуть. Я расправил плечи, насколько вообще позволяет анатомия, и стал сопротивляться её давлению. До первой же остановки наше негласное противостояние закончилось ничьей, я отстоял свои границы – враг отброшен. Конечно, я вполне бы мог, как советы в 43-м, пойти в контрнаступление, но мне совершенно не хотелось заниматься этой бессмысленной войнушкой до конца поездки.

Проехав ещё немного, мы остановились, и я услышал приказ водилы: «Продвигаемся, продвигаемся, места полно!». Я окинул взглядом салон и понял, что, по мнению нашего кучера, маршрутка – луч, тянущийся в бесконечность и не имеющий конца. Будто в ней можно уместить всю планету, если придется. «Вот же алчный мудак, – подумал я, – легко ему говорить, когда сам он сидит на удобном водительском месте, где полно пространства». Ответ не заставил себя долго ждать, и я услышал пару недовольных возгласов, но то были лишь выкрики в пустоту, маленький акт неповиновения, подобный детскому непослушанию, ведь всё равно люди ещё больше утрамбовались. Они были уже настолько тесно прижаты друг к другу, что складывалось ощущение, что вот-вот образовавшаяся биомасса сольется в единый организм. Полученное таким образом пространство заняли трое новоприбывших, и тогда удовлетворенный водила вновь отправился в путь.

Ещё некоторое время я наблюдал в свой недавно созданный «видящий камень» плеяду сменяющих друг дружку панелек, пока вид за стеклом не стал странным образом меняться. Стало казаться, будто мы едем уже не по унылому муровейничному кварталу, а где-то в… пещере? И выяснилось, что мы уже вовсе не едем – мы плывём. По реке. На лодке. Действительно, маршрутка внезапно пропала, и на её месте из ниоткуда появилась лодка, у начала которой возвышалась фигура нашего водилы. Однако крайне обезображенная фигура: сгорбленная, зачахшая, исхудавшая, вся в лохмотьях и укрытая плащом – пожалуй, если бы я не знал, чья личина кроется под капюшоном, никогда бы не догадался кто или же что это. В его руках было весло, которым он и задавал вектор нашего пути. Я счёл крайне удивительным, что такой, на вид немощный, старик в одиночку управляется с судном таких размеров. Удивительным было и то, что, видимо, помимо меня никто не замечал изменения обстановки. На ком бы я ни останавливал свой взор, я наблюдал только невозмутимые лица, и даже те, кто до этого ехал стоя, держась за поручень, уже не имеющие такой возможности, (посему цепляющиеся друг за друга), оставались непоколебимыми. Несмотря на всё это, я не испугался и даже не запаниковал – напротив, раз все приняли это как должное, то принял и я. Когда вопрос с нормальностью происходящего был закрыт, я стал осматривать окрестности пещеры. Мы уверенно маневрировали мимо сталагмитов, преодолевали пороги; единственными звуками были непрекращающийся легкий шум течения и эхом проносившиеся удары капель о поверхность воды, что падали с отсыревших сталактитов. Наблюдая за рекой, я стал замечать в ней что-то необычное, будто бы некое движение, и то были не рыбы, – нет, – всматриваясь тщательнее, я увидел… разуплотнённое образование, бестелесную субстанцию, контуром напоминающую человеческий бюст с продолжавшимся протяжным… хвостом. Это нечто было глубоко в толще воды, но оно по спирали поднималось на поверхность. Я, заворожённый, не мог отвезти взгляд: чем дольше я смотрел на эту абсолютно ни на что не похожую… абстракцию, тем больше я находил её похожей на весь свой мир, пока наконец не увидел в ней себя. На меня снизошло озарение – это была душа, или же дух – пускай на этот вопрос отвечают теологи с философами – для меня важна была лишь суть. Мне захотелось кричать, поделиться со всеми в лодке своим открытием, своими мыслями, и только я собрался это сделать, как вновь оказался на своем неудобном месте, рядом с великаншей, разглядывая в микрооконце свой район, напрочь позабыв об этом происшествии.

Все мои последующие попытки уснуть оканчивались тотальным фиаско, во многом из-за того, что мужчина, занимающий место передо мной, разговаривал по телефону. Причем разговаривал так, будто он ведущий некого телешоу, и каждое его слово должно быть четким, громким, звучным, эхом проноситься по студии, резонируя с мыслями своих зрителей, и находить отклик в виде землесотрясающих аплодисментов. Однако ничего из этого не происходило, что, впрочем, только подзадоривало господина, делая его реплики всё эксцентричнее. Не знаю какие эмоции вызывало у прочих невольных слушателей данное выступление, но меня оно изрядно раздражало. Каждая попытка придаться эскапизму и уйти в себя сокрушалась под громогласным возмущением шоумена речами его собеседника (или собеседницы), вынуждая меня заняться единственным удовлетворяющим занятием – бранить его и всю его родословную. Я, начиная самыми изощренными, витиеватыми и филигранными оскорблениями и пожеланиями телесных и ментальных расправ, закончил максимально прямолинейными, пошлыми, грубыми и вульгарными ругательствами. Словно паук, я плёл свою собственную паутину мата, где сердцевиной являлся запрещенный законом квартет, а все их образования уходили на периферию. Забавно, ведь, в сущности, этот человек ничего мне не сделал, по крайне мере, ничего из того, за что требовались такие проклятия, всего лишь громко говорил по телефону, мешая мне спать, но именно это в тот момент являлось для меня самым страшным преступлением, сопоставимым, разве что, с геноцидом. Я не знал его имени, не знал его истории, не видел даже его лица, по сути, он был никем, ничем, что равносильно полному его отсутствию как индивида, но именно этот маленький никчемный человечек сейчас был предметом всех моих мыслей. Какая же сильная эмоция – гнев. Любовь, например, со временем затухает, но вот гнев, пожалуй, будет гореть всегда. Наконец послышалось долгожданное: «Всё! Раз я так сказал, значит так оно и будет!» – с последующим звуком сброса звонка. Я обрёл покой, а он снова стал никем и растворился в небытии.