Читаем 12 кресел онлайн бесплатно

В половине двенадцатого со стороны Сокольников в центр Москвы вошел молодой человек лет двадцати восьми — сорока. За ним бежал беспризорный.

— Дядя, — весело кричал он, — дай десять копеек.

Пешеход остановился и тихо сказал, иронически глядя на мальчишку, который теребил в руках зеленое яблоко:

— Откуда яблочко, сердешный?

— С материного огорода, — не задумываясь, ответил малый.

— А сорт-то какой?

— Не знаю. Откуда мне знать?

— Значит, не с материного огорода. Если бы с материного, тогда бы знал сорт. Какой сорт, я тебя спрашиваю? — заорал неожиданно молодой человек. — Есть антоновка, есть белый налив… Это что такое? Посадить тебя, подлеца, в холодную на недельку, живо вспомнишь и воровать отучишься.

— Я не воровал, — захныкал беспризорник. — Мне на рынке дали.

— На каком рынке? — неистовствовал молодой человек. — Поехали на этот рынок, покажешь, кто тебе дал. Но учти, если он не подтвердит, я посажу тебя на пять лет за дачу ложных показаний.

— Я не воровал, — беспризорник уже плакал.

— Ладно, давай сюда яблоко, ботаник. — Мужчина взял из рук затравленного зверька плод и положил себе в карман. — Считай, легко отделался. В следующий раз посажу.

Легкой пружинистой походкой молодой человек двинулся дальше. У выхода из метро он втиснулся в шеренгу продавцов, торговавших на развале, выставил вперед пачку журналов и серьезным голосом начал кричать:

— Журнал «Атака». Первый в России крайне правый, черносотенный, фашистский журнал. Истинным арийцам скидка при продаже пятьдесят процентов.

Неожиданное предложение долгое время не рождало спроса. Делегации домашних хозяек больше интересовались дефицитными товарами и толпились у мануфактурных палаток. Мимо продавца журналов уже два раза прошел агент угрозыска. Но так как журналы ни в какой мере не походили на украденные вчера из офиса акционерного общества «Маслоцентр» компьютеры, агент перестал магнетизировать молодого человека глазами и ушел.

К обеду стали появляться стратегические покупатели. Первым из них оказался усатый гражданин с золотыми зубами в красной засаленной майке, через которую прорывалась буйная южная растительность. По-русски он говорил с акцентом, не всегда вписываясь в падежи и прочие детали языка.

— Кто такое черносотенный, земляк, а? — спрашивал усатый. — «Огонек» журнал знаю, «Плейбой» знаю, черносотенный не знаю…

— Черносотенный — это журнал о черных сотнях, то есть о черном нале. Понимаешь? — шепотом произнес молодой человек.

— Черный нал! — воскликнул усатый и явно занервничал. — Этот журнал, он хороший.

— Да-да, — перешел в наступление торговец, — авизовки, отмывка, разрыв кредитов, откат, боковики. Здесь все написано.

— Ой-ой-ой, — застонал усатый. — А про «МММ» тут есть?

— Есть обязательно.

— Беру, слушай… Пять штук беру. Землякам дам. Супер…

— Бери больше. Пока нас с этим журналом не закрыли где-нибудь в Бутырке. Положи в сумку и никому не показывай.

Усатый гражданин бросил ворох журналов в сумку и, оглядываясь по сторонам, быстрыми шажками удалился.

Следующим серьезным покупателем стал мужик с окладистой бородой, в которой застряли фрагменты гречневой каши. Мужик величественно и мудро разглядывал издание, а потом позволил себе порассуждать вслух:

— Черносотенное… Ну и что же в этом плохого… черносотенное. В России все должно быть истинно русским, а не заемным, пришлым, ненашенским.

— Правильно, — подхватил молодой человек. — Ни кваску попить, ни селедки купить. Все этикетки иностранные. Как в Нью-Йорке живем. Настоящий русский журнал приходится из-под полы продавать. Стыдно! Понятно, кому это выгодно. Они все уедут в Палестину, а мы за них будем расхлебывать.

— Братишка, где печатаетесь? — с доверием в голосе спросил борода.

— Через воениздат. Там много наших. Чекисты тоже помогают, хотя это может стоить им жизни.

— Да, дракон не любит, когда его хватают за хвост. Возьму-ка я у тебя, пожалуй, штук эдак побольше.

— Могу дать скидку.

— Не надо. Не в русском это характере торговаться. Это нехристи любят. Пусть себе торгуются, бесовское племя.

Борода взял пачку, любовно перевязал ее веревочкой и спокойно побрел дальше по рядам, кидая пылающий взор на всякие там бутылочки, баночки и тряпье с закордонными надписями.

Ветеран войны в подержанном костюме со знаками отличия стал последним испытанием молодого человека.

— Безобразие, — кричал ветеран, — фашистскую литературу продавать! С ума посходили, понимаешь, от этой перестройки… В старое время за одно такое слово задницу бы так намазали скипидаром, что будь здоров.

— Правильно, папаша, — подхватил молодой человек. — Подлецы! Мерзавцы! Я специально продаю эту гадость, чтобы люди знали. А то они сидят себе дома, парят ноги в ванне и не понимают, какая опасность идет. А так купят журнал и сразу сигнал дадут, куда надо. Так, мол, и так, примите меры.

— Да сейчас неясно, куда писать, — махнул рукой ветеран.

— Как неясно, папаша! Где ваша гражданская позиция? Если так все будут рассуждать, то ничего у нас не получится. Сегодня я напишу, завтра вы, и уже мнение трудящихся. А от него так просто не отделаешься. Еще напишут друзья, соседи, однополчане. Но надо писать не просто так, а, как говорится, с цитатами и фактами в руках. Я же тоже не просто так здесь стою, — подмигнул молодой человек. — Надеюсь, вы поняли, товарищ.

— Да, — заволновался ветеран и с испугу схватил оставшиеся журналы, судорожно выложив рваные купюры.

— Позор, — сказал продавец. — Какие отвратительные бумажки они подсовывают нашим заслуженным людям. Подлецы! Мы дадим вам нормальные деньги в белоснежных конвертах. Жду писем! Не бойтесь указывать обратный адрес. Вы живете в своей стране, вам нечего бояться. Пусть они боятся.

Освободившись от хитрого товара, веселый молодой человек пообедал в кафе и пошел по Сретенке. У первого же переулка направо он остановился, о чем-то раздумывая.

В переулке, надо заметить, творилась полная дичь. Все было разрыто, раскидано, забросано мусором. У подъезда ближайшего дома уныло копошился дворник, а рядом сидели полуголые работяги в пилотках из газеты и курили. Дома здесь были старые, обшарпанные, видно, никаких шансов на ремонт не имевшие.

Молодой человек своей характерной пружинистой походкой приблизился к дворнику и с ходу спросил:

— А что, отец, свободные нежилые помещения у вас в околотке есть?

Старик дворник ничуть не удивился.

— Кому и ЖЭК нежилое помещение, — ответил он, охотно ввязываясь в разговор.

— Вопросов больше нет, — быстро проговорил молодой человек.

И сейчас же задал новый вопрос:

— В таком доме да без нежилых помещений?

— Наши помещения, — возразил дворник, — давно на том свете с фонарями ищут. У нас тут партия сидит. Ни за свет, ни за газ уже полгода не платит.

— Понимаю. Как называется партия?

— Уж это верно. Партия есть партия.

— А в этом доме что было при историческом материализме?

— Когда было?

— Да тогда, до перестройки, при старом режиме.

— Коммуналки были и библиотека. Тут друг мой жил — швейцаром в «Метрополе» работал. Сталина обслуживал. Бывало, придешь к нему — всегда икорка, рыбка, водочка.

— Казнокрад?

— Сам ты казнокрад. Сказано тебе — швейцар.

— Честный труженик, значит?

— Сам ты честный труженик! Сказано тебе, швейцар.

Разговор с умным дворником, слабо разбиравшимся в классовой структуре общества, продолжался бы еще бог знает сколько времени, если бы молодой человек не взялся за дело решительно.

— Вот что, дедушка, — молвил он, — неплохо бы вина выпить.

— Ну, угости.

— С удовольствием бы угостил, но беда — жена уехала к подруге на дачу, а я без ключа от квартиры, ни рубля в кармане, ни документов.

— Э-э… — пробормотал дворник. — Ну да черт с тобой. Я смотрю, ты человек хороший, а водка с огурцами у меня всегда есть.

Они спустились в дворницкую. Пока дедушка резал огурцы и доставал запотевшую, молодой человек снял штиблеты и растянулся на скамейке, обдумывая план действий.

Звали молодого человека Владимир Вольфрамович Семаго. Из своей биографии он обычно сообщал только одну подробность: «Мой папа, — говорил он, — был химиком. Он открыл один из элементов таблицы Менделеева и дал этому элементу свое имя». Последняя фраза производила сильное впечатление на людей с неполным средним образованием. Сын химика за свою жизнь переменил много занятий. Живость характера, мешавшая ему посвятить себя какому-нибудь делу, постоянно кидала его в разные концы страны и теперь привела сюда, в загаженный переулок в центре Москвы.

Лежа в теплой до вонючести дворницкой, Владимир Вольфрамович отшлифовывал в мыслях два возможных варианта своей карьеры.

Можно было заняться куплей-продажей недвижимости, собирая через дворников, участковых и паспортисток информацию о бесхозном жилье, брошенных помещениях, некредитоспособных стариках и конченых алкоголиках.

А можно было стать организатором телевизионного эстрадного конкурса. В случае удачи этот вариант мог бы принести кроме денег еще и популярность.

Оба варианта были задуманы Владимиром Вольфрамовичем недавно. Вариант с недвижимостью родился под влиянием многочисленных публикаций в прессе о криминальных сделках с помещениями и огромных деньгах, которые крутятся в этой сфере. Вариант № 2 родился в голове Семаго при просмотре по телевидению конкурса итальянской песни в Сан-Ремо.

Однако оба проекта имели свои недостатки. Начать карьеру бизнесмена от недвижимости без дивного, серого в яблоках костюма было невозможно. Неплохо было бы еще иметь золотую цепь на шее в два пальца толщиной, серьезные часы и какие-то деньги для представительства. Можно было, конечно, работать и без всех этих прелестей, но эффективность тогда резко снизится. Еще одним минусом первого проекта являлся низкий уровень интеллекта той публики, с которой придется иметь дело. Постоянное общение с людьми типа сегодняшнего дворника — а Семаго решил идти снизу, через тех, кто стоит рядом с заветной темой — не может принести мыслящему человеку моральное удовлетворение. С эстрадным телеконкурсом тоже не все обстояло гладко: могли встретиться затруднения. Удобно ли, допустим, будет дать первую премию дочке или любовнице одного серьезного лица, а дочку или любовницу другого серьезного лица оставить без первой премии? Не приведет ли это к большим конфликтам?

— Можно нажить сильных врагов, — произнес Владимир Вольфрамович вслух.

Тут он заметил, что дворник уже давно о чем-то горячо говорит. Оказывается, дворник предался воспоминаниям о своем собутыльнике — швейцаре из «Метрополя».

— Гаишник ему честь отдавал… Приходишь к нему, положим, буду говорить, на Новый год с поздравлением — трешку дает… На Пасху, положим, буду говорить, еще трешку. Да, положим, в день рождения поздравляешь… Ну вот одних поздравительных за год рублей пятнадцать и набежит. На медаль даже обещался меня представить. «Я, говорит, хочу, чтобы дворник у нас с медалью был». Так и говорил: «Ты, Тихон, считай себя уже с медалью»…

— Ну и что, дали?

— Ты погоди… «Нам, говорит, дворника без медали не надо». В Верховный Совет ходил за медалью. У него там знакомые были. Ну, в первый раз, буду говорить, не вышло. Чиновники не захотели. «Брежнев, говорят, в заграницу уехал, сейчас невозможно». Приказал он мне ждать. «Ты, говорит, Тихон, жди, без медали не будешь».

— А твоего дружка что, посадили? — неожиданно спросил Владимир.

— Никто не сажал. Сам уехал. Что ему тут с дураками делать?.. А теперь медали за дворницкую службу дают?

— Дают. Могу тебе выхлопотать.

Дворник с уважением посмотрел на Семаго.

— Мне без медали нельзя. У меня служба такая.

— Куда ж твой приятель уехал?

— А кто его знает? Люди говорили, в Париж уехал.

— А!.. Белые акации, цветы эмиграции. Он, значит, эмигрант?

— Сам ты эмигрант… В Париж, люди говорят, уехал. А теперь партия сидит… Их хоть каждый день поздравляй — гривенника не получишь. А важные какие! В подъезде грязь, вонь, а они партия… Говорили мне, убирайся в подъезде, мы тебе заплатим. Как же, жди… заплатили. Веришь, полгода за так убирал… И каждый день обещают.

— Кто у них там главный?

— Черт их разберет. По-моему, у них нет главного. Если б у них был главный, то за подъезд бы заплатили. Вот раньше в партии был главный, и попробуй рабочему человеку его зарплату не отдать. Было раньше такое, чтоб зарплату не давали? — дворник распалялся все больше. — Ты, положим, буду говорить, начальник… Воруешь воруй, но народу отдай положенное. Наш народ тихий, просит только положенное, сверху ничего не просит… Но если ты этого, буду говорить, не даешь, значит, ты не партия, а дерьмо. Ходит этот седой Конрад Карлович из партии, а что ходит… Зато вид умный, при галстуке… Профессор кислых щей. Второй — Чеховский Александр Михайлович… не просто там, а Александр Михайлович, барин такой… Бороду причешет, идет, ног под собой не чует. Я им говорю: «Сортир почините, черти». Они: «Это не наше дело, это ваше — ЖЭК, РЭУ там…» Я им говорю: «Ну и сидите с поломанным унитазом». Они и сидят. Ребята еще там двое есть — Леша и Саша, — на автобусике таком японском катаются. Маленький такой автобусик, красивенький. Этим тоже на унитаз наплевать, они свои дела крутят. А какие дела? Вот у тебя есть автобус японский? Вот… И у меня нет. А я сколько на дворницкой службе! Столько не живут. И на велосипед не скопил. А у них автобус. А за подъезд все равно не платят.

В этот момент над дверью задергался ржавый звонок. Дворник, кряхтя, поплелся к двери, открыл ее и в сильнейшем замешательстве отступил. На верхней ступеньке стоял седой гражданин в костюме старого покроя, но еще довольно аккуратном. Галстук на нем стоил марок семь, но удачно сочетался с металлической заколкой марок за пять.

— О, какие люди… и без охраны! — страстно замычал Тихон. — Партия пришла, молочка принесла. Конрад Карлович, проходи, дорогой, гостем будешь.

Конрад Карлович, смущенный присутствием в дворницкой постороннего, голые фиолетовые ступни которого только сейчас увидел из-за края стола, смутился и хотел было бежать, но Владимир Вольфрамович живо вскочил и низко склонился перед Конрадом Карловичем.

— У нас хотя и не Женева, но милости просим к нашему шалашу.

— Здравствуйте, — вынужден был сказать Конрад Карлович. Он был страшно напряжен. — При чем тут Женева?

— Как при чем! — воскликнул Семаго. — Конгресс европейских партий будет именно в Женеве. Собираетесь туда?

— Нет, — испугался Конрад Карлович.