Читаем Трупы Большого театра онлайн бесплатно
Трупы Большого театра
В Большом театре происходят таинственные убийства. Каким-то образом с этим связан большой театрал и по совместительству премьер-министр страны Михаил Михайлович Сафьянов, который дружит с известными балеринами и певицами. В частности, оказывает покровительство оперной диве Галине Томской, протежирует восходящую звезду балета Веру Молочкову. Расследование, которое проводит следователь управления Степанов, заходит в тупик. Сафьянов уходит в отставку и выдвигает себя кандидатом в президенты, обещая отремонтировать Большой театр. Но отремонтировать в театре можно только стены и фасад, остальное там безнадежно сгнило…
Александр Сергеевич Сорокин , Алексей Валентинович Митрофанов
ДетективыАртисты Большого театра, статисты, зрители обоих полов, охрана Сафьянова и прочие.
Снег валил густыми липкими хлопьями. Степанов потопал на аккуратном коврике у двери, снял шапку и встряхнул ее. После холодной улицы коридор казался теплым и уютным. Коричневые плитки были усеяны частыми водяными капельками. В кейсе ключа не обнаружилось. Забыл! Пришлось давить на кнопку
звонка. Зазвучала птичья трель. Жена встретила Степанова на пороге. Круглое ее лицо озарилось радостной улыбкой. Степанов чмокнул супругу в душистую щеку и потрепал по плечу.
На самом деле настроение у Степанова было самое что ни на есть паршивое. И собственно, по двум причинам. Во-первых, прожил с женой четверть века. За это время она успела здорово измениться. Но, значит, и он, Степанов, изменился, и далеко не в лучшую сторону. А во-вторых, на семейном совете решено было отметить юбилей дружной семейной жизни походом в Большой театр. Дело в том, что жена обожала оперу. А Степанов, напротив, не мог понять, как это возможно: просидеть в темном зале часа три, не отрывая взгляда от мелькающих на сцене длинных танцующих ног балерин и напряженно раскрывающихся ртов певиц. Но делать нечего! Надо порадовать милую супругу. А впрочем, в тещином трюмо под ручку с принаряженной и симпатичной, хотя и преждевременно располневшей Машей Василий Никитич выглядел еще хоть куда!
Знакомое здание Большого вдруг показалось ему маленьким, как парадный старинный чернильный прибор на широком письменном столе. Тяжелый бархатный занавес, украшенный золочеными гербами, выглядел, однако, вполне прилично. И все же Степанов припомнил разговоры о грядущем ремонте главного театра страны.
Давали «Снегурочку» Римского-Корсакова. Жена восторженно замерла в кресле. Степанов закрыл глаза. Так, по крайней мере, он не будет видеть Мизгиря, Купаву, Берендея и прочих персонажей, неестественно возвышающих голоса на фоне пестрых декораций. Степанов невольно думал о напряженной работе последних недель. Угроза терактов в столице снова сделалась вполне реальной. Василий Никитич тяжело вздохнул. Увлеченная музыкой Маша не обращала на него внимания. Степанов подумал о металлоискателях, установленных на входе. Исправно ли работают приборы, которые должны обеспечивать безопасность зрителей, труппы и многочисленного персонала, от гримеров до буфетчиц?
Раздались аплодисменты. Степанов тотчас открыл глаза и тоже захлопал в ладоши. Однако взглянул невольно не на сцену, а на одну из лож, близких к сцене. В ложе явно кто-то находился, но кто именно, мужчина или женщина, разглядеть не было возможности.
В антракте супруги Степановы прогуливались в фойе. Маша взволнованно рассуждала о постановке.
— Понимаешь, Вася, это совершенно новаторский подход! Вот, например, партию Леля поет мужчина, а ведь это партия для женского голоса! А ты заметил, что Весна, мать Снегурочки, не поет, а танцует?
Степанов хотя и слушал вполуха, но все-таки ответил почти адекватно:
— А что, она не должна танцевать?
Так сказать, вопросом на вопрос!
Маша рассмеялась, весело и совсем не обидно:
— Да, конечно же, она должна петь!
Теперь засмеялся и Степанов. Он взял Машу под руку и слегка прижал к себе. Степановы жили дружно и практически никогда не ссорились.
Василий Никитич едва успел подумать, что никого из знакомых наверняка не встретит, как тут же прямо навстречу ему и Маше двинулась нарядная улыбающаяся пара. Плотный мужчина одет был дорого и безвкусно, в отличие от своей дамы. Идеальную фигуру красотки облегало платье явно парижского происхождения, шею украшало бриллиантовое колье, на вид камни представлялись настоящими. Спутник дамы дружески улыбнулся Степанову, и Василий Никитич тотчас вспомнил его.
Банкир Овчинников, как это частенько случается в наши дни, проходил по делу о крупном финансовом преступлении. Вел это дело как раз приятель Василия Никитича, Андрей Битнев. Вину Овчинникова не доказали, подозреваемые, что называется, легко отделались, но возглавляемый Овчинниковым банк все же лопнул.
Однако теперь банкир выглядел вполне довольным жизнью. Он, казалось, был рад встрече и охотно познакомил Степановых со своей дамой, назвав ее Амалией. Зашел разговор о том, где лучше сидеть в зале Большого. Амалия хихикала и говорила капризным голоском содержанки «нового русского». Гриша Овчинников насмешливо спросил следователя, как быть, если на сцену вдруг выскочат вооруженные до зубов террористы.
— Да, да! «Норд-ост»! — тотчас припомнила темноволосая Амалия.
Степанов нахмурился. Подобные шутки не представлялись ему уместными где бы то ни было! Маша, почувствовав настроение мужа, сжала его локоть. Но тут в теплом воздухе фойе призывно зазвенело. Пора было возвращаться в зал. Обе пары заспешили. Овчинников беззаботно помахал рукой:
— Привет! Привет передавайте Андрею Алексеевичу от безработного банкира!
Во время следующего антракта Степановы уже не встретили банкира и его Амалию. В буфете цены оказались сумасшедшие, но все же Василий Никитич купил жене эклер и чашечку кофе, галантно усадил ее за столик, а сам пустился разглядывать фотографии ведущих певцов и танцовщиков. Портреты были эффектные, отлично отретушированные.
Спектакль подходил к концу, и следователь приободрился. А когда Снегурочка вступила в костер и вдруг словно растаяла, Степанов даже удивился, как это сделалось, что это за оптический фокус такой!
В зале долго не смолкали аплодисменты. Экспериментальной постановке дружно хлопали. Раздались громкие крики: «Бис! Браво!» Зрители не спеша поднимались со своих мест, теснились в проходах. Какие-то молодые люди, одетые вызывающе пестро, вопили, прикладывая ладони ко рту:
— Томская! Том-ска-я!
Несколько пожилых служительниц
визгливо вторили им, обнимая пышные охапки цветов.
Жена Степанова заразилась общим энтузиазмом и тоже отбивала ладони, выкрикивая: «Браво!» Василий Никитич улучил момент и наклонил голову к маленькому уху жены.
— Кто такая Томская? — громко прошептал он.
—Снегурочка! — ответила Маша, почему-то тоже громким шепотом.
Степанов наконец разглядел оперную приму как следует. Ничего особенного. Певица как певица. Полноватая, в аляповатом сарафане, на голове — кокошник, на грудь спускаются искусственные ярко-блондинистые косы, на лице — слишком яркий грим. Он попытался вспомнить, как пела Томская. Кажется, и вправду хорошо!
Тенору Лелю также много аплодировали. Аплодировали и Весне, о скандальных похождениях которой многие в московском «высшем свете» были осведомлены. Хлопали и бархатному баритону Мизгирю. Аплодисменты волнами прокатывались по галерке, балконам, партеру и ложам. Степанов вдруг подумал, что напрасно пожадничал и не купил цветов. Как было бы приятно Маше увидеть кого-нибудь из исполнителей с букетом, который принес в театр ее муж! Когда еще они попадут в Большой!
Зрители медленно покидали зал. Степанов удерживал жену под руку. Напоследок он оглянулся и случайно заметил, как покачнулась на сцене Томская. Мизгирь и Лель подхватили певицу. «Должно быть, устала! — предположил Степанов. — Нелегкая все же это работа: распевать арии почти три часа кряду!»
Все устремились за пальто и шубами.
Зрителей выпускали из боковой двери, парадный ход был уже заколочен в ожидании ремонта. Степанов вынул ключи, затем помог жене сесть в машину. Внезапно на тротуар с характерным грохотом посыпались осколки. Степанов резко вскинул голову. Так и есть! Окно на четвертом этаже было разбито. В ярком световом прямоугольнике метались две темные фигуры — мужчина и женщина. Она рвалась к окну, он тащил ее прочь. Отчаянный женский вопль летел вниз. Многие приостановились. Маша, опустив стекло, выглянула с любопытством. Степанов колебался. Может быть, взбежать по ступенькам, вернуться, узнать, в чем дело? Или глупо вмешиваться в чужую семейную ссору?
Зрители расходились и разъезжались. Мимо скромного авто Степанова пронесся роскошный красный «Ягуар». Появился Овчинников в дубленке и усадил свою Амалию, укутанную в норку, в представительный, хотя и несколько уже старомодный «Мерседес». Степанов твердо решил не возвращаться в театр, а ехать домой.
На другой день следователя ожидал неприятный сюрприз. Дело об исчезновении певицы Томской. Убийство?
Спустя час Степанов уже был в Большом. Не предполагал он, что придется вернуться так скоро! Надо было выяснять обстоятельства происшествия, опрашивать свидетелей. У входа Степанова встретил директор театра собственной персоной. Этот суетливый человечек носил странную фамилию Скромный.
Днем в Большом было неуютно, даже некрасиво. Уже громоздились строительные леса, наводившие невольно на мысль о бренности всего земного. Только теперь Степанов заметил их. Снегопад утих, небо прояснилось. В коридорах посвистывали сквозняки. Старинный лифт гулко дребезжал. Директор тряс копной седых волос и о чем-то с жаром рассуждал. В его кабинете стены были обшиты дубовыми панелями. Клетка, в которой сидел огромный попугай, удивительно разноцветный, сразу привлекала внимание. Дверца клетки была открыта. Директор ловко просунул руку, ухватил горсть зерен из кормушки и поманил птицу. Попугай клюнул зерна из ладони хозяина, покружился по комнате, опустился на плечо директора, затем вернулся в клетку. Директор предложил Степанову присесть. Но тут зазвонил телефон. Скромный схватил трубку. Василий Никитич надеялся, что директор быстро закончит этот непредвиденный телефонный разговор. Но тот, «два обменявшись несколькими словами с невидимым собеседником, протянул трубку Степанову. Жест выглядел даже слегка подобострастным.
— Вас! — учтиво произнес директор.
Василий Никитич с некоторым недоумением принял трубку.
— Сафьянов. Михаил Михайлович, — представился приятный баритон.
Конечно же, Степанов прекрасно знал, кто такой Сафьянов! Но как же теперь держать себя?
— Слушаю!
Степанову хотелось говорить спокойно, по-деловому. Вдруг обожгла мысль: а если не тот Сафьянов, если однофамилец? Степанов обернулся. Выражение лица директора ясно говорила: тот, тот! На другом конце провода выдерживал паузу премьер-министр страны. Он ждал. Но чего он ждал? Наконец молчание прервалось. Сафьянов: небрежна полюбопытствовал:
— Ну-с! Как дела?
Голос у него был полнозвучный, но мягкий, настоящий барский голос! Этот голос, конечно же, воспринимал лесть собеседников как должное, но в ответ никогда не хамил!
Степанову оставалось только сохранять спокойствие.
— Я только что приехал... Еще не успел...
— Ну-у! Вы там поаккуратнее! — мягко пророкотал барский голос. — Скромный знает! И держите меня в курсе.
Трубка взорвалась частыми гудками в руке следователя. Степанов смотрел на директора с некоторым удивлением. Тот истолковал удивленный взгляд важного посетителя по-своему:
— Простите! Забыл представиться. Скромный. Фамилия. — Директор хихикнул. — Венцеслав Аркадьевич!
— Степанов, Василий Никитич, — произнес Степанов почти машинально.
Они пожали друг другу руки.
Степанов решил, что пора приступать к работе.
— Венцеслав Аркадьевич! Заявление о том, что певица Томская исчезла, сделал некто Тимошенков. Он утверждает, что произошло убийство, но кто он, собственно?
Директор удобно расположился за столом. Степанов скользнул быстрым взглядом по его скрещенным на зеленом сукне пальцам. Мизинец левой руки украшал крупный перстень с яшмой. Скромный покачал головой:
— Тимошенков? Нет, я бы с ним в разведку не пошел! — Директор коротко хохотнул. — Ну, конечно, народный, конечно, лауреат и все прочее... Но алкоголик! Сам безнадежно загубил свой талант. Однако делать нечего! Мы добрые! Даем иногда попеть! Вот вчера, например, он исполнил партию Мизгиря...
— Вчера я как раз был в Большом.
— Так вы — любитель оперы? — Директор оживился.
Степанов, в свою очередь, смутился и даже почувствовал, что краснеет:
— Да нет, не то чтоб очень!..
Звякнули ключи, раздался щелчок.
распахнулась дверца сейфа. Скромный протянул следователю два билета:
— Прошу!
Степанов отнекивался, но Скромный настаивал. Пришлось согласиться.
— Мы же теперь с вами вместе работаем! — глаза директора сверкнули за стеклами очков почти радостно.
«Ну и пусть! — подумал Степанов. — В конце концов, дают — бери! А Машке пока ничего не скажу. Будет ей сюрприз!»
— Так вы, Венцеслав Аркадьевич, полагаете, что Тимошенков ошибся?
— Простите, но в состоянии алкогольного опьянения...
— На сцене он не показался мне пьяным.
— Да ведь он тридцать лет на сцене! Поднаторел! Он будет совершенно пьян, а вы, неискушенный зритель, ничего не заметите!
— Но он настаивает, что произошло убийство!
Директор всплеснул руками:
— Какое убийство! Не было никакого убийства! Да, в сущности, ничего и не случилось! Да, Галина вчера не вернулась домой из театра. И что с того?! Артистка! Женщина, наконец!
Степанов начал прощаться. Они спустились в дребезжащем лифте. Внизу к следователю кинулся Мизгирь — Тимошенков. Не освещенный светом рампы, он оказался довольно-таки пожилым, но рослым и недурно сложенным господином.
— Вот! — заговорил Тимошенков, тыча
листом бумаги прямое грудь Степанову. — Я письменно подтверждаю: произошло убийство!..
Тимошенков и Скромный испепеляли друг друга взглядами, полными ненависти.
— Я видел, видел!.. — возбужденно повторял Тимошенков.
