Читаем Проклятый род. Часть 1. Люди и нелюди онлайн бесплатно

Annotation

«Люди и нелюди» – это первая часть романа «Проклятый род». Действие охватывает реальные исторические события: борьбу донского казачества с Крымской и Ногайской ордами, Ливонскую войну. Однако главные герои романа не царь Иван Грозный, не король Речи Посполитой Стефан Баторий и даже не лихой разбойный атаман Иван Кольцо, а простые казаки, истинные защитники Отечества и православной веры. Это повествование об извечных человеческих страстях, пороках и добродетелях, особо ярко проявляющихся в эпоху великих перемен. Перед вами книга о загадочной русской душе, в которой, по словам одного из героев, Господь и черт довольно мирно уживаются.

Виталий Шипаков

ПРОЛОГ

ЧАСТЬ I.

ГЛАВА I.

ГЛАВА II.

ГЛАВА III.

notes

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

Виталий Шипаков

Проклятый род Люди и нелюди Часть I

ПРОЛОГ

«Это было в те далекие года,

О которых не осталось и следа.

Это было в той загадочной стране,

О которой не пригрезишь и во сне»

(Н.С. Гумилев)

1

Весна года 1583 от Рождества Христова выдалась на Руси довольно поздней. Холодное мартовское солнце не спешило растопить снега, словно опасаясь обнажить скрытые под ними, черные от гарева пожарищ раны государства Московского.

Великий князь и первый царь всея Руси Иван Васильевич Грозный покидал Коломенский монастырь. Три дня да три ночи, проведенные в молении пред ликами святых угодников и чтении Священного Писания, не сумели снять холодной пелены тоски с царева сердца, а причина тосковать у государя была. Все чаще подававшая о себе знать телесная немощь убедила владыку православного, что конец пути его земного близок.

Суда людского дел своих Иван Васильевич вовсе не страшился. Делить людишек, как зверье, на две стаи – овец и волков, он еще с младенчества привык. Овец, то бишь рабов, царь просто презирал, но волков-господ еще и люто ненавидел. Дай им волю так, как встарь, растащат державу по уделам, а там глядишь, не с востока, так с запада новая орда нагрянет, и тогда конец Руси Великой, православной – более она уж не поднимется. Нет, государству лишь один правитель нужен. Ведь не волею своей, а по велению Всевышнего стал Иван царем в сей земле. С него за Русь Святую на том свете и спросится. Вот его-то – божьего суда так страшился грозный повелитель. Господь-то видит, что дела творятся на Руси неправедные, что не райскими садами, а головешками горелыми проявилось царствие Иваново.

Покидая божий храм, царь глянул напоследок на иконы, и взгляд его остановился на Георгии Победоносце. Богомаз изрядно постарался над своим творением. Глаза Георгия светились отчаянным, почти разбойным блеском. Угодник божий будто бы хотел сказать:

– Не боись проклятых супостатов, мы с тобой еще им всем покажем, как Русь не уважать!

Да, в заступничестве именно этого святого так нуждался сейчас Иван Васильевич. Подойдя к святому образу, он припал губами к руке, сжимающей копье. Страх отпустил, тело снова ощутило прилив уже, казалось бы, навек покинувших его сил.

– Но ведь я же еще жив, и все поправить можно. В поле, от сухой сор-травы огнем очищенном, лучше хлеб родится, краше цветы цветут, – с надеждою подумал Грозный и, постукивая по полу железным посохом, направился к выходу.

Сойдя со ступеней храма, Иван Васильевич взглянул на свою свиту. Несмотря на сгорбленность и редкие седые волосы, он своим взглядом хищника-орла мог повергнуть в страх любого. Саженного роста стремянные, похожие на вставших на задние лапы матерых медведей, при появлении повелителя встрепенулись, как напуганная стайка малых птах. Не успел еще Иванов посох вонзиться в снег, а конь уже стоял пред ним, и могучий детина, распластавшись на карачках, подставил спину под государев сапог. Царь легко вскочил на вороного, без единой подпалины коня. Почуяв седока, тот взвился на дыбы, государь перехватил свой посох острием вперед и сделался на миг похожим на витязя с иконы. Однако сходство было очень мимолетным – слишком черен оказался конь, слишком сгорблен да угрюм был всадник.

Первыми, пустив вперед собак, тронулись псари и стремянные, составив небольшой, душ в двадцать, передовой отряд. Когда они отъехали саженей на полсотни, Иван Васильевич тронул вороного и тот неспешно зашагал по их следу. Остальная дворня ехала, чуть приотстав, в полном молчании. Вид озабоченного, погруженного в думы повелителя устрашил это сборище много повидавших на своем веку удальцов. Каждый знал, что задумчивость царя может вмиг смениться вспышкой безудержного гнева и тогда…

Пьяный дух весны да ласкающая взор зелень сосен, стражами стоявших по обеим сторонам пути, окончательно успокоили Ивана. Согретый снова пробудившейся в нем жаждой жизни, он стал выискивать причины неудач своих.

2

Как ни прикинь, а корень бед в одном таился: не было у грозного властителя под стать ему столь же грозного войска. Поначалу, пока громил бояр да посылал на плаху родовитых князей, вполне опричников хватало, набранных из всякого отребья. Первый шаг к завоеванию чужих земель тоже без особых трудностей удался. И Казань, и Астрахань у нехристей отвоевали, грань державы до Уральских гор продвинув. Хотя, сказать по совести, походы эти от междоусобных стычек мало отличались. Кто они вообще, люди русские, Иван Васильевичу на – попеченье богом данные, как не народец древней Киевской Руси, изрядно кровью монгольской поразбавленный. Ведь даже у святого князя Дмитрия Донского, когда он на поле Куликовом орду громил, двое лучших воевод – Андрей Черкизов да Семка Мелик, татары-полукровки были.

Основную силу русской рати, как при отце Ивана и даже его деде, составляла конница дворянская да рать в дни военные из мирных мужиков набираемая. Ну, с дворянами еще куда ни шло, хотя почти что половину их, причем особенно лихих, опричники сгубили, но с мужиками дело обстояло вовсе худо – какой в бою с холопа лапотного толк.

Вот с такой ватагой полудикой и задумал православный государь воевать католиков поганых. Затяжною стала та война, что называется, на истощение. Поначалу шляхта сильно не усердствовала, но с избранием на польский трон Стефана-короля¹ все круто изменилось. Силою ума и жаждою завоеваний новый польский король не уступал царю московскому. Однако, не в пример Иван Васильевичу, был Баторий героическим вождем. От того и угодил из захудалых князей мадьярских на польский трон. С его приходом приняла война ход более стремительный и очень опасный для Руси.

Так что на закате царствия Иванова положение дел в его державе сделалось весьма печальным. Было за что Господу гневиться на грозного царя. Непомерной гордыней обуянный, он не к славе Русь привел, а на грань погибели поставил, к временам великой смуты подвинул. И теперь, держа свой путь от Коломенского монастыря в кремль Московский, Иван Васильевич думал только об одном:

– Где взять воинов, за царя и веру православную жизнь отдать готовых, но не только славно помереть, а и одолеть врага способных.

3

Помыслы иметь свойственно не только повелителям. Тем душа живая и отличается от мертвой, что мечется в бренном теле, на поступки разные толкает. Скакавший во главе передового отряда Васька Грязной, тезка и племянник казненного царем за трусость известного опричника, тоже был изрядно озабочен. Искал он, как и государь, спасения, но не души и Родины, а собственной шкуры.

Не в пример своему дяде, Василий оказался очень прозорлив и уцелел, когда была изничтожена опричнина. Как ни чудно, причиною тому стал Крымский хан. Воспользовавшись тем, что войско русское увязло в Ливонии, Гирей² прорвался через редкие заслоны и осадил Москву. Тогда Иван Васильевич призвал кромешников³ на оборону собственной столицы, но те обделались со страху, да почти все сбежали из кремля, словно крысы с тонущей ладьи. Однако Васька был в числе немногих, кто откликнулся на государев призыв. Он-то сразу же уразумел – не станет трусоватый царь биться с нехристями, а скорей всего, укроется в какой-нибудь там Туле или Ярославле. Так оно и вышло, и Грязной не только голову свою на плечах сохранил, но и остался служить при государе.

Однако, на земле ничто не вечно, а уж на русской-то тем более. С недавних пор Васька начал ощущать охлаждение к нему государя. Все реже стал Иван Васильевич прибегать к его советам, все чаще стал на нем недобрый взор останавливать.

В отличие от властелина своего, кромешник быстро отыскал достойный путь к спасению.

– Бежать, похоже, надо из Москвы, причем куда подалее. В ту же Польшу окаянную, как, к примеру, князь Андрюха Курбский. Но бежать так вдруг, конечно, не пристало. Надо рухлядь нажитую, которую на нескольких возах не увезешь, в золото иль камни обратить. С голым задомто не то что в Польше, а и за Урал-камнем⁴ делать нечего. Опять же грамоту желательно добыть, лучше из посольского приказа, чтоб служилые людишки на границе не перехватили. Оно, конечно, так, но на все это время надо, а много ль у меня его осталось? – подумал Васька и украдкой глянул на царя.

Даже с расстояния в полсотни саженей он ощутил смертельный холод, исходящий от этого черного, похожего на хищную птицу, человека. Опыт прежних лет подсказывал – состояние отрешенности, в котором пребывал Иван Васильевич во время моления в монастыре, непременно сменится кровавым пиршеством с человеческими жертвоприношениями. Что не он на этот раз станет жертвой, уверенности у Грязного не было. Вряд ли столь долго зреющая буря насытится головою какого-нибудь захудалого псаря.

Озираясь по сторонам, Васька принялся искать, куда же можно направить государев гнев, но сквозь редкие прогалины в лесу порой виднелись только скорбные останки ранее сожженных деревень. Лишь около полудня он увидел сверток влево от дороги, изрядно поизрытый конскими копытами. Остановив отряд, Васюха взял двоих бойцов и углубился в лес. Через несколько минут езды меж поредевшими деревьями они заметили огромное, сияющее голубым отливом снежное поле, посреди которого расположилось поселение. По величине его и добротности нетрудно было догадаться – принадлежит оно хозяину далеко не бедному и является, скорее всего, подмосковной усадьбой какого-либо князя аль боярина. Желтизна свежеоструганых бревен возведенного вокруг частокола и самих строений ярко свидетельствовали о том, что сия вотчина поставлена совсем недавно, не далее минувшей осени. И тут Василий наконец припомнил:

– Да это ж земли князя Ромки Новосильцева. Здесь еще большое озеро имеется, сейчас, похоже, льдом да снегом скрыто.

Всплыло в памяти и то, как лет двенадцать–пятнадцать назад он участвовал в грабеже княжеского дома.

– Хорошенькое тут место для людей, лишних встреч не ищущих. Ничего не скажешь, выбрано с умом: от большой дороги рядом, но проезжим путникам в глаза не бросается, – гадливо улыбаясь, подумал Грязной. Непонятным оставалось лишь одно – не вернулся ж с того света казненный князь Роман, чтоб погорелое жилище заново отстроить.

Однако малость поднапрягши память, он и тут нашел разгадку. От кого-то доводилось Ваське слышать, будто брат казненного изменника Димитрий из дальних странствий воротился. Слыл тот Митька человеком непростым. С юных лет отбился от родного дома и скитался где-то по делам посольского приказа. То в Стамбуле, у турецкого султана, то в Крыму послом царя Ивана был. А еще ходили слухи, что сей князь на Дону среди разбойников-казаков порядки наводил и даже вместе с теми самыми казаками в походах польских участвовал.

– Ты знаешь что-нибудь про Митьку Новосильцева? – спросил кромешник своего сподручного.

– Палач Данила говорил, что он минувшей осенью старшин казачьих государю на смотрины приводил, но как прознал про братову погибель – сразу скрылся. А еще тот кат рассказывал – при князе женщина была необычайной красоты, кровей шляхетских, и он ее Бориске Годунову своей женою представлял, – охотно поделился сплетней тот и тут же предложил:

– Да ты Мурашкина спытай, на его подворье и сам князь, и разбойники-казаки останавливались. Мишка тоже со шляхтой воевал, тоже со всякой сволочью якшался.

Превеликая радость охватила все поганое Васькино нутро, от ее избытка аж кругом закружилась голова. Ведь далеко не каждый день даже при его пронырливости удается заговоры против государя раскрывать, жизнь спасать царю Ивану Грозному. Пылкое воображение негодяя ярко рисовало, как подосланные девкой-еретичкой князь с казаками нападают на надежу-государя. Подлый доносчик сам уже почти что верил в свой навет.

Развернув коня, он крупной рысью поскакал к оставленному на дороге воинству. Его люди, сбившись в нестройную толпу, ощетинились на лес стальными жалами пик и бездонными зрачками пищалей⁵.

– Молодцы, этих шибко-то учить не надо, – мелькнуло в голове ретивого слуги царева, но на всякий случай Васька все ж таки предупредил:

– Когда стану государю бить челом, рта не раскрывайте, кивайте только головами. Ежли кто чего взболтнет – языки повырежу.

Как только царь приблизился к принявшему бойцовский вид дозору, Грязной упал с седла и, стоя на коленях, бодрым, исполненным отчаянной решимостью голосом зачастил скороговоркою:

– Надежа-государь, лихие люди подлую измену затевают, убить тебя намереваются. Ватагою с полсотни душ здесь засадою стояли, да я их издали еще заприметил. Похоже, убоялись злыдни нашей силы и в лес ушли. Дозволь пойти вдогон, путь мной уже разведан. Там, не более чем в полуверсте, у супостатов целая крепость, в ней, наверно, и укрылись.

При этом он то прижимал ладони к сердцу, то хватался за стремя повелителя.

Еще более нахмурив свои густые, распластанные над орлиным носом брови, Иван Васильевич строго оборвал Васюхину болтовню.

– Какая крепость, какие люди? Ты что, совсем умом рехнулся от усердия, иль не проспался до се?

– Я так думаю, что это Митька Новосильцев с дружками-казаками подлость эдакую сотворить решил. Видать, за родственников да за сожженное именье мстить удумал, – нисколько не смутившись, продолжил лепетать Грязной. – Он же все эти годы на польском порубежье от гнева твоего скрывался, яко бы при войске состоял, а сам, видать, на той войне с католиками снюхался. Наверно, от Батория, который силой воинской нас не может одолеть, и получил наказ – внутри державы русской бунт поднять да тебя, солнце наше красное, подло извести.

Крепко взволновался грозный царь от этих новостей, но, еще не веря до конца в услышанное, недоверчиво вопросил: