Читаем Очищение (ЛП) онлайн бесплатно

— Я это сделаю, — сказал Зак Хэтфилд.

— Что сделаешь? — спросил своего друга Чарли Вошберн.

— Убью их, — ответил Хэтфилд. — Я собираюсь убить обеих сук.

Двое из них сидели на пластиковых мягких креслах в запущенной гостиной дешёвой меблированной квартиры Зака в Астории, что в штате Орегон. Хэтфилд был высоким и стройным блондином возрастом под тридцать лет. Бросалась в глаза его жилистая фигура и обычно хмурое лицо, изрезанное преждевременными морщинами от работы на улице в холод и ветер — от любой временной работы, которую ему удавалось найти в своём родном городе, и которую ещё не прибрали мексиканцы.

Вошберн — крупный мужчина с выбритым до синевы подбородком, уже проигравший битву с животом и начавший проигрывать бой с залысинами, был на несколько лет старше Хэтфилда.

Третий мужчина сидел на старом диване со сломанными пружинами. Этому мужчине по имени Леннарт Экстрем — владельцу местного хозяйственного магазина было около шестидесяти. Лицо худое, с тонкими чертами, усы и грива волос с проседью, но густая. Вошберн и Экстрем смотрели на Хэтфилда в долгом молчании. Им не приходилось сомневаться в значении его слов. Они знали его всю жизнь и были знакомы с его военным прошлым в Ираке. Только ранний зимний дождь стучал в окна в непроглядной темноте снаружи.

— Боже, — тихо проговорил Чарли.

— Я сделаю это сам, раз так нужно, но не откажусь и от помощи, — продолжил Хэтфилд. — Если вы со мной, тогда обсудим это. Если нет, то, по-моему, вам лучше всего смотаться прямо сейчас, и тогда мы некоторое время не должны встречаться. Когда всё произойдёт, никто никогда после не заговорит об этом. Ни слова. Ничего.

— Неужели нет другого выхода, Зак? — медленно выговорил Экстрем.

Это был пустой вопрос. Все трое знали, что другого выхода не существовало.

Ещё раньше в тот же день Зак Хэтфилд побывал в комнате свиданий тюрьмы округа Клэтсоп. Не в открытой комнате со столами и стульями для семейных свиданий, а в огороженном стенками помещении с кабинками, разделёнными оргстеклом и оборудованными телефонами для связи, в то время как тюремный полицейский настороженно маячил за заключённым и следил за его поведением. Преступление Стивена Кинга было одним из самых серьёзных как по законам штата Орегон, так и по федеральным законам, и Кинг, в соответствии с нормами права в штате был подвергнут жёсткой мере пресечения и находился под арестом.

Кинг, сидящий за оргстеклом лицом к Хэтфилду, выглядел ужасно. Бывший управляющий крупного сетевого продовольственного магазина в районе Сисайд был одет не в оранжевый комбинезон американского позора, а в рваную арестантскую одёжку со старомодными чёрно-белыми полосами, которая почему-то никогда не выходила из употребления в округе Клэтсоп. Телефон для переговоров он вяло держал дрожащей рукой.

Лицо Кинга, когда-то красивое и мужественное, теперь побелело как рыбье брюхо и вытянулось как у лошади, а остатки двойного подбородка и когда-то пухлых щёк свисали с черепа мясистыми складками кожи. Каштановые волосы на голове обвисли крысиными хвостами, и в них показались новые белые пряди, которых не было пару недель назад. Роговые очки Кинга на шарнире с правой стороны лица были скреплены огромным куском скотча.

Хэтфилд решил не спрашивать Кинга, как сломались очки, а его друг сам об этом не распространялся. Хэтфилд, в общем, догадывался, что произошло, но не видел необходимости выслушивать ещё один рассказ на жуткую американскую тему о белом человеке из среднего класса, внезапно брошенном в кошмарный мир тюрьмы. Кроме того, Кинг был настолько погружён в своё личное несчастье, что избиение его каким-то мексиканцем или наркоманом, казалось, даже не отразилось в его сознании. Он будто отключился от своего тела, ощущая лишь бесконечное страдание в сердце и в душе. Всё, что он мог сделать, это продолжать возвращаться к той же теме, снова и снова, как животное в капкане отчаянно пытается отгрызть собственную ногу, чтобы убежать.

— Как она могла так поступить со мной? — стонал Кинг. — Я любил её! Я люблю её до сих пор, несмотря ни на что! Я дал ей всё, что мог, всё, что имел. Лидди и девочки были для меня всем в целом мире! Я перевернул бы небо и землю, чтобы сделать её счастливой. Не понимаю. Что я сделал не так?

— Ты не единственный, кто поступил неправильно, Стив, — ответил Зак. — Но ты хочешь сказать мне, только честно, что никогда не замечал к чему это идёт? Я видел, и Чарли и Лен и почти все кругом. Ладно, может это не настолько ужасно, как сейчас, но мы все знали, что Лидди в какой-то момент подложит тебе большую свинью. Все видели признаки близкой беды. Она всегда была такой психованной, затевала ссоры, всегда со странным пугающим прищуром в глазах.

Каждый раз, когда я бывал у тебя дома, или мы где-нибудь встречались, Лидди, как какой-то загородной Джейн Фонде, удавалось перевести разговор на какое-нибудь политкорректное феминистское или пропидорское дерьмо. Вечные колкие замечания, постоянные попытки поставить в неловкое положение перед людьми, старания вызвать стычки с тобой, даже в присутствии других. Заумное важничанье, цитаты из Сартра, Сильвии Плат и древних греков, и хоть бы Лидди знала, о чём говорит, а я достаточно прочитал, чтобы понимать, что она в этом не разбирается. Она была всем недовольна. Её так называемая общественная деятельность всегда оказывалась помощью кому угодно, но не нашим местным людям. И ты говоришь, что никогда не замечал этих знаков?

— Ну, она всегда вела себя так, с тех пор как вернулась из университета, — пожал плечами Кинг. — Я имею в виду, а чего другого ты ожидал от Орегонского университета? Мне просто казалось, что она восстала против своего религиозного воспитания, когда училась в колледже, стараясь быть модной и современной, а потом просто никогда не повзрослела. Я действительно привык думать, что это привлекательно, какой-то её способ сохранения молодости.

— Ну да, детёныши-тарантулы вырастают в больших чертовски ядовитых пауков, — напомнил Хэтфилд.

Но Кинг опять затянул старую песню.

— Но за что, Зак? Я просто не понимаю. За что? — заунывно тянул он.

— Потому что от неё этого ждали, — сказал Хэтфилд.

— Что-что?

— Тони рассказал мне, что Мэри Кампизи задала Лидди тот же вопрос, «Почему?» — продолжил Хэтфилд. — Та ответила, что ей уже за тридцать, и пришло время для первого развода.

— Она планирует их ещё? — потрясённо спросил Кинг.

— Ну да, видимо, сейчас это важное дело, судя по всем феминистским книгам по взаимопомощи и психологии. Это называется у них планированием жизни или похожим дерьмом, — объяснил Хэтфилд. — Первый брак ради детей, которых она, конечно, всегда забирает с собой после развода, когда высосет из муженька номер один всё до гроша.

Видимо, лесбиянство также предполагает, что каждая по-настоящему освобождённая женщина сегодня должна вставить развод в свои планы. По крайней мере, одну серьёзную лесбийскую связь в жизни, или она — не настоящая феминистка. Я думаю, что индеанка Покахонтас[1], спасшая белого, была бы от этого в шоке.

По правде говоря, я посмотрел это дерьмо в интернете, и после её лесбиянского загула, если Лидди решит, что предпочитает мужчин, она должна попытаться подцепить пожилого и очень богатого, который, скорее всего, отбросит коньки ко времени, когда ей будет сорок пять, и оставит её устроенной на всю жизнь. Или богатую старую лесбиянку, если Лидди решит, что хочет продолжать «жевать ковёр». Я думаю, всё, что есть у госпожи Праудфут кроме имени, это социальное пособие и благородное происхождение из дерьмовых индейских феминисток.

— Фе-мен? — переспросил Кинг.

Хэтфилд кивнул.

— Так они пишут. Думаю, так это произносится. Это одно этих политкорректных словечек, которые СМИ и интеллигенция пытаются ввести в язык и превратить в привычный, а затем обязательный термин, как «Миз»[2].

Джордж Оруэлл писал об этом в романе «1984». Новояз. Контроль мыслей, управление сознанием. Так же как мы должны говорить, афро-американец, а не негр. Когда тоталитарное общество контролирует язык, управляет словами, которые люди используют в речи, и наказывает их за использование любого слова или термина, кроме предписанных. Со временем всё население будет так запугано, что все начнут даже мыслить в политкорректных терминах, чтобы наверняка не ляпнуть какое-нибудь слово, из-за которого можно потерять работу или попасть под арест за «язык ненависти». Такое состояние ведёт к контролю не только за поведением и речью, но и формирует сами мысли и управляет ими. Какое-либо сомнение в политкорректной «вере» становится буквально немыслимо, потому что мы не будем знать, как это делать. Для этого у нас не будет слов. Соединённые Штаты стремятся к этому в течение многих лет. В любом случае, твоя жизнь должна быть разрушена, потому что это, видимо, вписывается в жизненные планы Лидди. Конечно, в этом её суть. Ты — отработанный материал, и теперь она тебя выбрасывает.

— Но если она хочет развод, она не должна делать… этого!

Кинг обвёл рукой окружающие стены и оргстекло.

— Зачем это?

— Чтобы быть совершенно уверенной, что Кэйтлин и Джуди останутся с ней, — терпеливо объяснил Хэтфилд.

Он и раньше несколько раз объяснял ситуацию Кингу, как и его адвокат, назначенный судом, но было ясно, что у Кинга пока просто не укладывалось в голове всё, что с ним происходит. В соответствии и с федеральными законами о преступлениях ненависти и с законом штата Орегон о многообразии и толерантности, любое осуждение за преступление ненависти или язык ненависти автоматически лишало осуждённого родительских прав. Если осуждены оба родителя, то вмешивается ювенальная служба «Всем миром», забирает детей и продаёт их. Но в данном случае, так как Лидди может показать, что она состоит, по её заявлению, в стабильных лесбийских отношениях, то она, как только тебя осудят, пойдёт в суд по семейным делам и выйдет через 10 минут, получив в подарок от судьи Кэйтлин и Джуди в упаковке с бантиком.

— Всего за одно-единственное слово? — в ужасе вскричал Кинг. У него мутилось в голове, и он явно начинал сходить с ума. — Только за то, что я сказал «лесбиянка»?

— Эй, приятель, остынь! — рявкнул охранник позади него. — Ты и так в беде! Я довольно спокойный человек, но моя работа, следить, чтобы ты больше не произносил слов ненависти. Если кто-нибудь тебя услышит, то меня пропустят через мясорубку, а тебе залепят ещё одно обвинение!

Он быстро забрал телефон у Кинга и сказал Хэтфилду: «Сэр, у вас осталось пять минут».

Хэтфилд не обратил внимания на охранника, и, когда Кинг снова приложил трубку к уху, продолжил.

— Марта Праудфут заявляет, что с тобой она чувствовала себя в опасности из-за её пола, сексуальной ориентации и расы. Я думаю, она утверждает, что на самом деле ты назвал её лесбиянкой-скво. Тебе повезло, что прокурор округа решал это в суде штата, и поэтому тебе светит только пять лет за язык. Если бы с этим случаем они пошли в федеральный суд, то могли бы утверждать, что чувство опасности у женщины по фамилии Праудфут было следствием акта насилия, мотивированного ненавистью, что по закону возможно. А затем обвинить тебя в реальном преступлении на почве ненависти, за которое обязательно пожизненное заключение. И, может быть, без права досрочного освобождения, если бы судья счёл, что ты в самом деле намеревался её ударить.

— Ударить её? — Кинг горько рассмеялся. — Бог мой, ты видел это существо? Она здоровенная как бульдозер. Я просто вышел из себя, когда вошёл в свою гостиную и обнаружил, чем они занимались, Боже милостивый, что они творили, я даже говорить не могу об этом!

— «Шоколадный ритуал», — подсказал Хэтфилд. — Я знаю. Считается, что это для связи между любовницами-женщинами. Большинство людей понятия не имеют о том, чем на самом деле занимаются гомосексуалисты. Тебе не повезло, и ты прошёл ускоренный курс.

— Наверху были девочки! — в ужасе прошептал Кинг. — Они были наверху, Зак! Как могла Лидди заниматься этим, когда Кэйти и Джуди были наверху? Не говоря уже о том, что они должны были знать, что я с минуты на минуту вернусь домой?