Читаем Берсерк любви онлайн бесплатно

Она обернулась. В иссиня-серые глазах легкое изумление с примесью укоризны.

– Аго, неужели ты согласен с Арием?

Он знает, как ответить. «… Иисус всего лишь посредник между господом и нами…» – это единственный отрывок епископской проповеди, который всплывает в памяти. Но боится, что голос дрогнет. Ведь сердце рвется из груди. С такой силой, что будь на пути самый крепкий щит, тот распался бы на части.

– Сестра, а что ты ожидала? Длиннобородые справляют воскресенья, постятся по пятницам… А после битвы копьями прибивают к деревьям дары Водану, – сказал Гундоальд, – И это для них правая вера.

Безбородый и узкоплечий – ниже на голову и тоньше любого из воинов – Гундоальд вместе с сестрой Теоделиндой следуют в Папию¹. Лангобарды и бавары заключили союз, и король Аутари пожелал видеть детей баварского герцога гостями в своем дворце.

Агилульф ощутил, как сжимаются губы. Как кровь бросилась к щекам под всклоченной русой бородой. Крепкая ладонь погладила навершие меча.

– Не будь ты гостем, твоя шея лишилась бы бремени, – подумал он, но ответил девушке, – Всем мои предки были ариане. Я различу доброго коня в табуне, острый клинок среди стали и могучего воина во вражеском войске… Но мне не ведома различность церковных лагерей…

Он сопровождал гостей от границы. На ночь отряд встал на отдых в глухой деревушке Модиция². Утром втроем пошли к озеру.

Водная гладь пряталась в пенистом тумане. Рассвет только что сбросил темноту, но не холод. Мартовский ветер бросался ледяными иглами и сладковато – терпким ароматом мирты. Но Аго ничего не ощущал – хотя накинул только тонкий шерстяной плащ поверх туники – любовался волнистыми каштановыми локонами, что разбивались об округлости плеч и стекали до пояса, пышностью плоти, что с трудом пряталась за плотным шерстяным жакетом с золотыми нитями, румяными от прохлады щеками.

– Он одевает медвежью шкуру на пляску алайсиаг – не унимался бавар, – Куда ему познать истину творца?!

Аго ощутил барабанный гул в висках. Заметил испуг Тео – наслышана о свирепостях берсерков.

Всё – правда…

Началось все пять зим назад. Он вернулся из похода, а мать и сестренка пируют с Хель в царстве мертвых. Без них ночи стали нелегки, а сердце словно обложили камнями.

И тогда… Чаша горького отвара грибов перед битвой. Чувствуешь, как вспенивается кровь. Как на кожу нарастает жесткая, как иглы, медвежья шерсть. Как челюсти сжимаются, чтобы в ожидании схватки рвать щепы из щита. А сеча как кипучий рдяный сон: медлительные римляне, чьи мечи только колышут длинные до плеч волосы, дыхание дочерей Водана холодит бритый затылок, меч гуляет по плечам и грудям. Сверху парят прекрасные девы. Они берут с собой лучших воинов.

Как-то раз крылатый конь Регинлейв – Всадницы бури был совсем близко – он ощутил на щеках ледяной иней, что сочился с гривы. Но она забрала во дворец павших медноголового Юалда, которому гладиус пробил грудину.

До этого дня горевал, что его нет среди эйнхерий на пиру в Вальхалле.

Теперь – желал ее…

Аго почувствовал как после речей Гундоальда, желваки на квадратной челюсти натянули кожу. Как глаза превращаются в щели. Клинок полез из ножен… И тут взгляд поймал ласковое, но стыдливое движение Тео. Ощутил ее нежную и мягкую, как кожа младенца, ладонь на своих пальцах, сжимающих витой черен меча.

И лезвие, испуганной змеей, юркнуло обратно.

С ее пухлых губ тихонечко вспорхнули аромат девичьей свежести, и всего три слова. Но от них, горячая сладость миртового елея растеклась и заполнила пустоты под сердцем.

Он не отводил взгляда от белых вершин. Поскольку знал: за скалистыми хребтами, франки точат топоры. Стекались грозные вести – римляне склонили этих лютых топорников сокрушить лангобардское королевство. А ведь минуло только двенадцать зим, как они, ведомые королем Альбоином, вырвали у Константинополя эти хлебородные земли. И столько же прошло, как принял из рук отца меч – верный Жернорез.

– Агилульф, сын Ансвальда, тебя проклянет Тюр, если наши клинки не встретятся, – львиный рык за спиной прикончил раздумья.

Аго пригладил всклоченную бороду. Каленую кожу – на нем льняная туника и кожаные штаны до колен – щекотали порывы ветра. Такого горячего, словно август забыл, что уже пришли первые сентябрьские ночи. Уголки рта поползли в стороны, обнажая желтоватые, но здоровые зубы. Он знал, что сегодня рано или поздно услышит что-то подобное. С крепостной стены еще раз взглянул на горы, на лошадей и коров, пасущихся на мягко-зеленых лугах. Ноздри мощно втянули теплый воздух – ощутил запах ячменя и льна, чьи колосья падали под ножами земледельцев – альдиев. Повернулся и посмотрел вниз – внутрь двора.

– Волчье лезвие³ не прячет меч, – «Если только нет другого пути, сломить врага», – Сундрарит, молись сыну Марии. Может он, наконец, избавит тебя от синяков.

Источник рыка был светло – рыж. Грива на голове, шея и плечи – единая скала. Руки, словно два ствола, вросших в камни. Его овальное, с некоторыми чертами угловатости лицо исказилось веселым оскалом – Сундрарит в очередной раз не сомневался в добром для себя исходе.

– Я лучше призову Донара с его молотом. Ешь тебя тролли!

Но квадратное лицо Аго не омрачилось и тенью страха, а в серых, словно пепел, глазах пробежали искры задора. Однолетки – они соперничали, как им минуло десять зим. Его губы так и расползались в улыбке, пока ноги обвитые шнурами сандалий пружинили вниз по ступеням.

Друзья надели кожаные куртки с нашитыми металлическими пластинами. Обмотали кусками сукна предплечья и бедра – иногда спасало от кровавых синяков. В двадцати шагах перед ними три пары молодых воинов лязгали тупыми мечами. Левее – бросали короткие копья: они с глухим стуком отбивали щепки от бревен – мишеней. А в десяти шагах правее длинные копья с широким лезвием кромсали мешки с сеном на столбах.

Три всадника влетели во двор. Взмыленные кони чуть не снесли двух рабов. Те благо оказались расторопны – отскочили. Меньше повезло блестящим красным яблокам и желтым в крапинку грушам – рассыпались из мешка. Теперь они смачно хрустели под копытами, превращаясь во фруктовый джем на зеленой траве.

Аго не сразу обернулся – щит никак не садился на локоть. И благо не видел, кто вошел в залы отца. Но друг подвел.

– Баварский коротышка окреп за последние две зимы, – сказал Сундр, – видать около трона мясо жирнее.

После новости ощутил натиск сердца на ребра. Но, как крепость сдерживает натиск, так и он умерил пылкость лица. Только нехорошо блеснули глаза. Наконец усадил деревянную черепицу Вальхаллы на руку, и с излишним остервенением схватил меч, а также резанул:

– Начнем!

– Ешь меня тролли! Ты никак не забудешь?

Аго ощутил, как жар изнутри обжег лицо.

– А ты не забыл…, – ударил плоскостью клинка о щит, – …как прошлый раз, нахватал от меня синяков.

– Агилульф, поспеши к отцу! – крикнул, вышедший на крыльцо оруженосец герцога, – прибыли гонцы королевы.

– Держи, – сунул щит и меч Сундру, сбросил обмотки и кивнул в сторону молодых воинов, – поучишь пустобородых.

Уже около крыльца услышал запоздалый ответ находчивого друга: «Просто ты сговорился с хитрецом Локи, потому так твой меч синячил мне спину».

«Она помнит. Вот и я не забыл». Опять накатила сердечная нега, что искрила в груди, а потом вытекла как из дырявого сосуда. Остался только горелый налет. После темной, как туча, вести – спустя зиму после их беседы на озере – о помолвке Аутари с дочерью баварского герцога. Долго не верил. Затем почти забыл. Но в середине того же лета туринский епископ Ладвиг, потряхивая от волнения жиденькой бородкой, принес книгу. И держал, словно мать младенца.

– Понтифик Пелагий передал королеве только… два…два таких Евангелия. И…и она отдала одно мне, если я… нет, ты…, мы проникнем в ядро знаний, – запинался пухлый старикашка, поглядывая с надеждой и верой, – Я… обещал ей, что… се…семена истины взойдут из этих молитвенных те…текстов.

От этих воспоминаний Аго почувствовал, как губы кривятся в ухмылке – епископ не сдержал обещание.

– … Значит, Аутари настолько плох, что пора выбрать короля, – сказал отец величаво – густым голосом, когда Аго вошел в главный зал.

Гундоальд стоял спиной к входу с двумя квадратными баварами – наемниками по бокам и чуть сзади. Макушкой он едва доставал им до плеч и смотрелся квелым кувшином, зажатым между двумя бочками. Ножи дневного хозяина неба раскидали сумрак по каменным углам. Ансвальд, герцог Турина, сидел за деревянным столом шириной с повозку, а по длине уселись бы две дюжины воинов, едва касаясь плечами. Вдоль стен дымили факелы, добавляя в спертый воздух горечь смолы.

– Королева призвала всех герцогов собраться немедля.

Аго встал слева от герцога. Другую сторону неизменно занимал верный скильпор – оруженосец.

– Приветствую тебя, Гундоальд, сын Гарибальда – кивнул Аго, – Как нам принимать столь высокородных гонцов?

По безволосому лицу брата Тео не скользнуло ни тени обиды или злобы, будто камни – слова, упали в озеро, но не тронули водную гладь.

– Теоделинда просила, чтобы я с отрядом сопроводил герцога в столицу.

Герцог наклонился и хлопнул мясистыми перстами по дубовым доскам. Борода, что скрутилась с длинным лесом головы, заколыхалась русо – серебристыми волнами. Аго видел, что отец задет за живое. От упоминания баваров он всегда морщил лицо и ругался с приподнятой верхней губой.

– Баварская Рюг⁴, что скоро назовут вдовою, присылает наемников охранять меня?!

Аго удивился спокойствию бавара: у Гундоальда только уголок рта на миг приподнялся в презрительной ухмылке.

– На границе франки собирают войско. И много говорят о разбойниках Лесной Девы, что кровавят лезвия рядом с Турином. Давно пора вздернуть.

– Лесная дева совершила лишь грабеж двух крестьянских повозок, – решил он вмешаться, – и обобрала несколько пьяных воинов. Остальные кровожадные подвиги – пока слухи.

Иссиня – серые глаза Гундоальда, словно ножи резали герцога, а затем воткнулись в Аго.

– С вами или без вас через три ночи герцоги начнут свару из-за королевской власти, – сказал он, – Мы стали лагерем в пяти милях от замка. Уйдем обратно с рассветом.

Бавары повернулись к дверям, а герцог встал и расправил плечи.

– Мы тоже оседлаем коней с рассветом, – и продолжил вслед баварам, – Оставайтесь, чашник к вечеру поднимет кувшины крепкого меда, что пылится в подвалах, а горячая дичь ублажит желудки. Несколько деревьев примут дары богам.

Будучи в дверях, Гундоальд резко остановился, словно наткнулся на сомкнутые щиты римского легиона, а лицо побагровело. Бочкообразные воины потянули мечи из ножен. Два стражника – лангобарда опустили копья. Аго сделал три шага вперед, показал открытые ладони и выставил между полными губами плотные ряды зубов.

– Отец говорит о телятах! Всех невольников мы отдаем за солиды⁵ в рабство альдиям и знати.

Он знал, что некоторые семейства все еще орошают дубы и буки кровью пленников вне походов и войн. Бавары, как неуклонные последователи догм христианства, пылали гневом и устраивали смертельные стычки.

Мечи спрятались, а розовая бледность вернулась Гундоальду.

– Постельничий устроит вас, как подобает, – добавил Аго.

Он повернулся к отцу. Герцог уже опустился на высокий, из грубых досок стул, чью спинку венчала голова быка. Оберёг Турина мертвыми глазами и белыми рогами смотрел вслед ушедшим баварам.

– Отец, я дойду с тобой до лагеря. Потом осмотрю места, где встречали Лесную Деву.

Герцог кивнул. Аго поразился, как прежде крепкое тело отца уже переполнилось годами и битвами. Из-за смерти жены и дочурки седина рано поразила волосы. Тогда случилась страшная напасть: у людей в паху, горле и подмышках надувались шишки величиной с финик, затем нестерпимый жар и на третью ночь – все. Ночи и зимы жестоко избороздили лицо. Сказалась и передача Аутари половины земель герцогства для укрепления власти короля. После десяти лет междоусобиц королевство трещало под ударами франков, аваров и римлян. Только единение под короной удерживало герцогства вместе, словно нить стягивала бусины ожерелья.

Герцог поднял глаза на сына. Аго ощутил их глубину и теплоту, что будила в нем твердость и неустрашимость с четырнадцатой зимы, когда отцовская ладонь сжала его пальцы на рукояти меча.

– Дружба с баварами вышла Аутари боком… Думаю его отравили. Но мы выберем короля…и чтобы ум блистал под короной.

– Отец, каждое копье и меч годятся нам против франков.

Герцог стиснул губы от досады.

– Аго, что случилось с тобой за последние две зимы? Раньше свирепо бросал себя и всех в вихрь булата. А теперь избегаешь обагрить клинок… как было под Удине. Гразульф из Фриуля до сих пор судорожно креститься.

Мурашки тронули кожу – Аго вспомнил тот случай, который потом определил все под Удине… Это был разгар первой зимы после встречи с Тео. Горячий вихрь битвы оставил за спиной груды воинов и римлян на поживу смерти, а студеный ветер метался между землей и стальным небом с зазубринами туч. Левая рука Аго держала горло беспомощного пленника, чья спина вжималась в глубокие морщины ствола дуба. Затем острие копья пересчитало годичные кольца дерева. Копье гнулось под усилиями юноши – римлянина. Хилая грудь издавала протяжные стоны и всхлипы. Он рвал древко из ребер, но остроносый губитель надежно сидел в дереве.

Но его глаза… Сквозь туман неистовства берсерка Аго почувствовал взгляд. На него смотрела Тео. Эти два очага невинности и боли, ударили в самое сердце. Мимолетная искра сострадания бросила вперед руку с клинком, и прекратила мучения пленника. Он тогда стоял и понимал, что не помнит всех прошлых дубов с копьями, но знал, что за его спиной таких много. Вычурные кристаллы воды падали и плавились на распаленном теле. От этого, кровь тех, кого он упокоил клинком, стекала с него и капала на тонкий снег. Так и оброненная Тео капля благости, медленно смывала с души бремя жестокости.

Герцог уже смотрел прямо перед собой, и Аго понял, что отец погрузился в другие мысли.

– Я знаю, что ты думаешь… Христос чист и светел. Страдал за нас…, а мы приняли крещение. Но Тюр, Донар, Фрейр, Водан они всегда были со мной… И будут – без них я, как незваный гость на жизненном пиру.

– Но… наш епископ твердит: всякая власть от бога, – продолжил герцог, – и спасителю понравится, если я вручу ее тебе.

На этот раз Аго встретил взгляд, который не позволял отказа.

– Вечером перед сном зайди к Олларду. Знаю, как ты рад! Но Джерлинда была очень настойчива.

Детские пальцы вертели деревянного зубра размером с недельного котенка. Розовые щеки и приоткрытый рот. Оллард растянул рот до ушей и показал мелкие белые зубы.

– Мама, сказала, что ты непременно придешь, и я не спал.

После смерти жены герцог утопил горе в объятиях молодой, что родила три зимы назад. Мальчишка болтался под ногами и досаждал вопросами. Каждый раз в таких случаях Аго испытывал желание прихлопнуть, как муху – жужжала. Но с помощью придумок или подлинных забот избегал проявлений братской любви. Но отказать отцу не мог.