Читаем В черной пасти фиорда онлайн бесплатно

Едва мы, миновав боновое заграждение, вышли из Полярного, как из темноты, с сигнального поста, замигал ратьер[1]: «Подводной лодке «Л-20» стать на якорь».

Вскоре подошел катер, и штабной офицер уточнил: в Кольском заливе маневрируют надводные корабли и наш выход откладывается на неопределенное время.

Нет хуже, когда настроишься на боевой лад, а тебя придержат…

А на позиции мы должны быть вовремя. Каждую минуту задержки придется компенсировать увеличением скорости на переходе. Удастся ли это сделать в непогоду? Ветер поет на высоких тонах — верный признак близкого шторма.

Офицеры и матросы, оказавшиеся на мостике (здесь у нас единое место перекура), толкуют о неудачном начале боевого похода. И я думаю о том же — в нашем дружном коллективе мы часто мыслим одинаково.

Впрочем, мысли о возможной неудаче нам теперь ни к чему. А на любое изменение обстановки надо реагировать хладнокровнее. Если обстоятельство нельзя было предвидеть (как сейчас: стоим не по своей вине и не мы накликали шторм), то прояви выдержку, нервы, как говорится, зажми в кулак. Ну а в морском бою… Если навалился враг, а у тебя силы малые, позиция не та — отбивайся, уклонись от удара. Когда же обстановка подходящая и все за тебя, не мешкай, пользуйся случаем, действуй, да решительно. Правильно использовать создавшуюся ситуацию — большое дело и в военное и в мирное время. На этих принципах мы и стоим, так воспитываем и команду.

Однако долго ли еще нам стоять? Перевалило за полночь, пошли уже новые сутки — 28 декабря 1942 года.

В походе мы должны поставить минное заграждение, доставить груз норвежским партизанам и заняться свободной охотой. Три задания — необычно даже для подводной лодки с боевым опытом, а мы, по сути дела, еще новички.

Строительство нашей лодки типа «Ленинец» закончилось в Ленинграде перед самой войной. На Балтике провести ходовые испытания оказалось невозможным, и мы, как и некоторые другие надводные и подводные корабли, перешли в конце августа — начале сентября 1941 года в Белое море. Только в 1942 году удалось провести испытания, пройти курс боевой подготовки. К концу лета отправились в Полярное, где с однотипной лодкой «Л-22» были включены в состав бригады подводных лодок Северного флота.

С «Л-22» у нас тесная связь: вместе строились, вместе переходили на Север и теперь находимся в одном боевом строю. Но встречаемся не так часто: ставим мины по очереди — одна лодка в море, другая тем временем в базе. В Архангельске на «Л-22» пришел новый командир — Валентин Дмитриевич Афонин. До этого он командовал «М-78» (подводная лодка типа «М» ласково именовалась «малютка»). Удивляюсь, как он со своим ростом и широченными плечами передвигался в ее отсеках; в среде командиров его звали Валей-гренадером.

Наша лодка побывала у берегов противника дважды, поставив минные заграждения. Полноценного опыта, как я считал, октябрьский и ноябрьский походы нам еще не дали. Правда, я уже шестой год командую лодками да и с районом плавания знаком: когда-то служил в торговом флоте матросом, штурманом и капитаном дальнего плавания, бывал во многих морях, в том числе у норвежских берегов с их шхерами и фиордами. А перед тем как вывести «Л-20» на боевое задание, мне довелось сходить в море на подводной лодке «К-3». Это позволило ознакомиться с условиями современной подводной войны. Но командир — еще не экипаж. И все же первые походы не прошли даром. Личный состав начал сплавываться, настойчиво осваивал управление техникой в боевой обстановке.

И в октябре и в ноябре мы ставили мины в сравнительно легких условиях, в открытой части Конгс-фиорда и перед портом Барлевог. Теперь предстояло шагнуть от простого к сложному: зайти в глубь Тана-фиорда, где, по данным разведки, базируются противолодочные силы противника, заходят туда и транспорты. Поставить мины в заливе, под самым носом врага, трудно и опасно. Связано с риском и второе задание — проникнуть в западную часть Конгс-фиорда, встретиться здесь, в небольшой бухточке, с норвежскими партизанами и передать им груз (оружие, медикаменты, продовольствие).

Командующий флотом А. Г. Головко разрешил лодке, без ущерба основным задачам, заняться также поиском вражеских кораблей для атаки их торпедами. Он сделал это по нашей просьбе. Дело в том, что наш корабль, подводное водоизмещение которого составляет около полутора тысяч тонн, является универсальным. Он имеет две минные трубы в корме, вмещающие 20 больших мин с надежным сбрасывающим устройством; шесть торпедных аппаратов в носу и два в кормовой надстройке, две пушки — сотку и 45-мм зенитку, а также выносные пулеметы на обоих бортах. С таким вооружением можно решать много задач. Мы понимали, что главное для нас — минные заграждения (недаром лодка именуется подводным заградителем), но, если выкраивается время для атаки, отказывать нам в этом не стоит. И командующий на этот раз согласился.

Словом, и задачи выпали очень сложные, и экипаж не достиг в полной мере боевой зрелости. А тут еще трудности объективного характера, досадная задержка с выходом. Стараюсь быть спокойным, уравновешенным, но чувство озабоченности не покидает меня. Между тем посоветоваться не с кем — заместитель по политчасти Константин Андреевич Ковьев отбыл на переподготовку (к сожалению, он так и не вернулся к нам). Мы прекрасно знали друг друга, отлично сработались. Теперь, в канун похода, на лодку прибыл инструктор политотдела Яков Романович Новиков. Раньше мы с ним не встречались, но мне говорили, что он плавал на подводных лодках.

— Григорий Семенович, чем занят капитан-лейтенант Новиков? — спрашиваю у старшего лейтенанта Редькина, нашего старпома.

— Обходит отсеки, беседует с людьми, разъясняет задачи.

Что ж, политработник начинает с того, с чего и надо. Пожалуй, беспокоить его не следует.

— А как чувствуют себя сопровождающие груз?

— Нормально, им выделено место, и они отдыхают.

Сопровождающих двое: норвежский партизан и представитель разведотдела штаба флота. Первый — для опознания места встречи и установления контакта со своими товарищами. Вид у него импозантный: высокий, крепкий, румяный и весь седой, борода похожа на взбитую белоснежную пену, — воплощение здоровья в более чем преклонном возрасте. Он напоминает мне веселого деда на довоенных плакатах на улицах Ленинграда: «Пейте пиво завода Степана Разина». Норвежский патриот покинет борт корабля вместе с грузом.

Второй, молодой лейтенант, должен стать нашим посредником с партизанами: на лодке никто не знал норвежского языка. Лейтенант вернется с нами в базу.

— С правого борта силуэт катера! — доложил сигнальщик.

Наконец-то! Какие вести доставит он нам, хорошие или плохие? В ночной мгле показался белый бурун, а затем и контур штабного катера.

— На «Л-20»!

— Есть!

— Командир! Вам «добро» на выход. Счастливого плавания!

По голосу узнаю командира бригады подводных лодок контр-адмирала Николая Игнатьевича Виноградова. В эти дни и он и начальник политотдела Р. В. Радун неоднократно бывали на лодке, беседовали с людьми. Как командир, я получил исчерпывающие указания. И вот теперь, несмотря на занятость и поздний час, адмирал выкроил время, чтобы проводить лодку в боевой поход.

Катер ушел обратно в бухту, а мы снялись с якоря и двинулись к выходу из Кольского залива.

Баренцево море встречает нас неприветливо. Штормовой ветер дует в лоб (мордотык, как говорят поморы). Транспорты в таких случаях обычно сбавляют скорость, а мы идем форсированным ходом: надо быть у норвежских берегов в положенное время.

Стою под козырьком ограждения рубки и смотрю, как волна за волной катятся по носовой палубе, ударяясь в рубку. Вот форштевень корабля врезается в основание высокого вала, и водяная масса несется прямо на меня. Пригибаюсь и слышу мощный удар. Корпус лодки содрогается, меня сверху обдает водой и чем-то еще, похожим на гальку. Выбило толстые стекла ограждения, и их осколки стучат по спине. Проклятие! Теперь и укрыться негде. Передвигаюсь по мостику, но каждый раз, когда накрывает волна, прячусь за ограждение перископов, цепляюсь за что попало.

Временами поглядываю на вахтенного офицера и сигнальщиков-наблюдателей. Их обдает потоками воды, а при девятом вале окунает с головой. Мокрые неподвижные фигуры вахтенных представляются мне олицетворением мужества моряков. Волны бьют в их лица, заливают глаза, но люди бдительно всматриваются в горизонт, не оставляя ни одного участка водной поверхности без внимания.

Всю ночь мы купались в ледяной купели. Промокли насквозь в своих «непромокаемых костюмах». Хорошо, что вахтенные закрепились концами на своих постах, а то бы смыло за борт.

Неблагоприятные обстоятельства сопровождали нас в походе и в дальнейшем. Просто непостижимо: нужна тихая погода — штормит; требуется ясная ночь — стоит тьма или валит снег; заходим в фиорды в полной темноте, а в самый ответственный момент по небу пробегают яркие сполохи северного сияния и становится светло как днем. Но мы но ропщем на судьбу — стиснув зубы, выполняем свой долг, только силы тратим вдвойне, а выдержку проявляем втройне.

Утром 29 декабря погрузились и подошли к Тана-фиорду. Осмотрелись. Выждав момент, пока дозорный корабль противника отходил к западу, двинулись ко входу в залив. Огибаем его восточный мыс. Но вот в перископе маячит транспорт в сопровождении двух катеров. Конвой пройдет за кормой подводной лодки, прикидываю я в уме, и для стрельбы кормовыми аппаратами нам достаточно лишь немного изменить курс. Да у конвоя и катеров с нашей стороны нет, они идут мористее — лучше не придумаешь.

Торпедные атаки не рекомендуется производить при наличии на борту лодки мин, я это не забыл. Но и строгого запрета нет. А соблазн уж больно велик, и я объявляю боевую тревогу.

До залпа остаются считанные минуты, как вдруг штурман докладывает, что мы идем прямо на отмель, выступающую от мыса. Чтобы успеть выпустить торпеды, сбавляю ход до самого малого. Но из-за малого хода или, быть может, из-за пресной воды (несколько речек в этом районе впадают в море) лодка как бы потяжелела, боцман не удержал ее на заданной глубине, перископ зарылся, и я «ослеп». Не выручила и акустика: цель находилась на кормовых курсовых углах, ее заглушал шум винтов лодки. Пока подправляли дифферентовку и показали свой «глаз», судно ускользнуло — угол упреждения был безнадежно пропущен.

Мы тут же в центральном посту производим анализ и устанавливаем свою ошибку: несвоевременно отреагировали на потяжеление лодки. При первых же признаках потяжеления — а это показало положение горизонтальных рулей, о чем доложил боцман, — надо было сразу же откачивать воду из уравнительной цистерны. Промедление в таких случаях чревато неприятностями. Помнится эпизод из нашего похода в октябре 1942 года. В тот раз из-за поломки кингстона, что нам было неизвестно (выяснил это водолаз, когда лодка вернулась в базу), заполнилась цистерна быстрого погружения, и лодка, потяжелев, начала уходить на глубину. Была дана команда откачивать воду за борт. Но это не помогло. Пришлось немедленно приступить к аварийному продуванию всего балласта воздухом высокого давления. И все же лодка провалилась с 30 до 130 м (дальше предельной глубины), наконец инерция погружения погашена и нам удалось быстро всплыть. Если бы не такая радикальная мера и запоздай мы хоть на несколько секунд, лодка углубилась бы еще на 20–30 м и ее корпус был бы раздавлен[2].

Обойдя отмель, входим в Тана-фиорд. Входим — это, пожалуй, не то слово. Ведь фиорд — не родная гавань. К тому же мы пробираемся в глубь залива. Ощущение, прямо скажем, не из приятных. И уж совсем скверно, если враг обнаружит нас. Маневр здесь стеснен. Пришлось бы уходить от преследования на малом ходу (поменьше шума), а это потребует длительного времени. Противник успеет собрать свои противолодочные силы и средства. Мы можем, конечно, всплыть, применить лодочную артиллерию. Но это — крайняя мера.

В начале войны гитлеровцы, понадеясь на пресловутый блицкриг, не оборудовали северный театр своих военных действий, чем блестяще воспользовались североморские подводники. Они всплывали, открывали по вражеским кораблям огонь из пушек и одерживали победы. Пример в этом не раз показывал наш замечательный комдив М. И. Гаджиев. В одном из походов он находился на подводной лодке «К-3». 3 декабря 1941 года лодка вышла в торпедную атаку и потопила большой вражеский транспорт. Корабли охранения, однако, начали преследовать лодку. Они имели возможность дополнительно вызвать противолодочные силы: место боя находилось в 17 милях от порта Хаммерфест. Вскоре так и случилось — на горизонте появилось еще несколько кораблей. Было решено: всплыть и открыть артиллерийский огонь. В какие-нибудь 7–8 минут артиллеристы подводной лодки потопили сторожевой корабль и катер, второй катер поспешно отошел к берегу. Лодка успела прорваться дальше в море.

А год спустя на побережье появились немецкие артиллерийские батареи, дополнительные наблюдательные посты. Вражеское командование расширило сеть прибрежных аэродромов, усилило противолодочные средства. Опыт показывает, что теперь всплытие подводных лодок вблизи противника сопряжено с большой опасностью.

Тана-фиорд вдается в сушу на 25 миль[3] и тянется к югу подобно коридору, почти не меняя ширины. В вершине залива расположено селение Тана. Глубины по оси фиорда большие — порядка 150–200 м. Берега гористые, довольно крутые. Проникнуть в глубь залива мы должны миль на десять. Это много, если учесть, что мы двигаемся 2,5–3-узловым ходом. Около семи часов уйдет на переходы да час на постановку, а если что-нибудь помешает, то и больше.

Кораблей противника не видно. (Дозорные катера, вероятно, еще провожают транспорт.) Не видно и барражирующих самолетов. Оснований для беспокойства вроде бы и нет. А состояние экипажа в психологическом отношении изменилось — люди стали до предела серьезными, настороженными. Это и понятно. В тылу врага все дышит холодом.