Читаем Рассказ одного покойника. Консенсус. Свинья во фраке (сборник) онлайн бесплатно

Здравствуйте, уважаемые читатели, и все остальные добрые люди. Одолело меня не к месту желание вам всем рассказать свое сердце и все, что в нем накипело, как в старом чайнике, за недолгую жизнь. Обращаюсь я к вам, как бы это помягче выразить, вроде бы как с того света, но еще не совсем, скорее где-нибудь в промежутке между этим светом и тем. Но вы меня не пугайтесь, вреда я вам никакого причинить не могу, я и при жизни-то больше всех самому себе навредил, а сейчас, как у вас, живых, говорится, руки коротки и вообще лежат без признаков жизни. Вы меня тут же во лжи уличить захотите: мол, как же ты «без признаков жизни» собираешься нам «свое сердце рассказывать»? А я вам скажу, как раз напротив дела обстоят. Мы как будто еще до рождения обмануты исконной ложью бытия. В этом мире не лгут только мертвые, поэтому мой рассказ будет самым правдивым из всех рассказов, которые писались на белом свете, потому что они писались живыми людьми.

Не могу унести с собой в неизвестность то, что было и не было, что вышло наружу и камнем на шее осталось лежать на душе. Хочу хоть как-нибудь на поверхности белого света отметиться, хоть последними кругами, исчезающими над моей головой. С вашей точки зрения я прожил жизнь незавидную, а с моей точки – всякой жизни можно завидовать, когда на нее с той стороны, из зазеркалья, глядишь. Вот я уже с первых строк разошелся с вами во мнениях, так что не обессудьте, коли не всякое мое лыко вам в строчку придется.

Вам жизнь моя – не замкнутый круг, по которому ходят удачные люди. Она больше сродни синусоиде, извивающейся под властью закона и общих условностей быта. Окружность – форма холеная, нежная, законопослушная, осознавшая свободу в необходимости всякий раз возвращаться на круги своя. Окружность – символ умно-положительного устройства мира, в котором судьба человечества ходит по кругу, подобно заключенному на прогулке за тюремными стенами.

Моя синусоида, как удар хлыста, волнами падений и взлетов бежит навстречу бесконечности в открытую даль, изгибаясь под ударами судьбы, как змея, на которую встали ногой. От упрямства и боли взвивается ввысь и снова падает ниже ноля к отрицательным числам. Она в открытой, как океан, бесконечности ищет решения главных вопросов, не желая уютной окружностью замыкаться в ограниченности своего совершенства.

Вы мне, разумеется, скажите: твоя синусоида образуется из вращения единичного вектора по замкнутому кругу и бежит в бесконечность временной оси так же бессмысленно, как вращается вектор. И выше и глубже единицы твоя синусоида ни подняться, ни опуститься не может, и высота и глубина твоего мышления ограничены единицей. Твоя синусоида вырвалась из замкнутого круга, но падая и возносясь, устремилась по сути в ту же самую пустую бесконечность того же самого замкнутого круга. Ты так же, как и все человечество, крутишься в колесе Фортуны и нечего тут перед нами Гамлета изображать – или, может быть, тень отца Гамлета тебе больше подходит?

Но я и за гранью общего бытия, на последних волнах моей синусоиды, буду искать свое продолжение. Если здесь не дано человеку вырваться из замкнутого круга, то, может быть, Смерть разорвет заколдованный круг, в котором вращается судьба человечества. Откуда вы знаете, что человек кончается после смерти? Человека нет, а вечный образ его пьет живые и мертвые воды, перетекающие из одной чаши мира в другую. Ведь не даром же в Св. Писании сказано: «Последние станут первыми», когда вторично вернуться на землю, уже окончательно, закалившись в горниле непознанной смерти…

Вы меня, господа, извините за резкость тона, но я терпеть не могу, когда какой-нибудь господин берет на себя компетенцию Бога решать о том, кто здесь первый, кто последний. Прошу прощения, что-то высокий тон и философия пошли из меня раньше времени, не дав читателю ознакомиться со мной по порядку рассказа и мне предстать у вас в голове цельным образом, какой я есть или был, не знаю, как здесь сказать. Через них-то, через высокий тон и философию эту, ко мне и погибель пришла. Пусть бы он утонул в пучине вечности тот день, когда я с Богом поспорил! По глупости, конечно, все получилось, с вами спорить не стану, но ведь глупость-то тем и отличается от большого ума, что глупость сделать легко, да трудно потом исправить, а умное созидается трудно, да разрушается проще простого. Вот и выходит, что в основании умного лежит глупая простота, а в основании глупости – умная сложность…

– Ух, ты, что я тут такое загнул? Ей-богу, как-то само собой получилось. Это уж, извините, не мои мысли. Я так думаю, что через мою грешную голову чьи-то слова к вам полезли на поверхности белого света под чужим флагом поплавать. И чьи же это мысли, как вы считаете? Ну, конечно, моего автора – кроме него и бога, никто не знает о моем теперешнем существовании, а бог, разумеется, такую глупость не скажет, какими засижены книги современных авторов, как мухами потолок у нерадивой хозяйки.

Что такое мой автор, я вам сейчас объясню в двух словах. Потомство я на земле не оставил, чтобы себя в будущее продолжать и воспоминаний обо мне никто не напишет. Золовка, «змеиная головка», конечно, тоже за стол меня не посадит о себе мемуары писать, не то чтоб авторучки, гусиного пера в руки не даст – не велик Пушкин, и без пера в гробу полежишь. А потому, как смерть, пришла ко мне необходимость прибегнуть к помощи одного автора, который живет тут же, в нашем поселке, на 3-ей Мало-плановой улице. Автор нам, покойникам, вроде собрата приходится. Ему все не терпится за крышку гроба нос свой просунуть, душка нюхнуть запредельного, наверное, ему свежий воздух – отрава. А может быть, рай хочет, бедняга, найти, да вместо обители душ к нам, покойникам, его все время заносит? Так тоже в жизни бывает, вы мне не говорите, что нет. Только вот беда в том, что никто его не знает как автора, он и сам про себя недавно узнал, когда я встал в его голове как живой персонаж.

Плыву я в сознании автора, как айсберг по морю, – лишь на четверть он меня видит. Так что из-за его тугодумия я и четверти не сказал из того, что имел вам открыть. Так что извините, как говорится, за бедность речи. Где я вам в поселке умного автора найду? А далеко ходить, сами понимаете, у меня времени нет, и вряд ли умные писатели примут к себе в персонажи какого-то выскочку с того света. И всех чувств моих, что на душе накипели, он не смог вам передать из-за отсутствия мастерства профессионального автора. Но, может быть, я еще явлюсь к вам из могилы в качестве призрака какого-нибудь рассказать о загробной жизни покойников, когда он в писательском мастерстве немного поднатореет. Так что, если вы захотите еще что-нибудь о смерти узнать, то строго его не судите. А лучше помогите перо как следует наточить. Впрочем, если он будет настоящим писателем, то сам станет выдумывать персонажи из своей головы и меня, наверное, даже не вспомнит – застыдится, пожалуй, принять старого знакомого, который помог ему в люди выйти, так и просидишь всю вечность в приемных покоях рассудка-секретаря без доступа к сердцу. Эти слова, может быть, в книгу не попадут, – я отключал сознание автора, когда был вынужден упоминать о нем, о себе он писал, как во сне, зачарованным. Но когда в сознание войдет, может вычеркнуть эти строчки, чтобы скрыть своего соавтора. Такой уж подлый народ, эти авторы, – тут я с читателем стою на одной точке зрения.

Вы, конечно, скажите – ерунда это все: и быть тому никак невозможно, чтобы покойник живому человеку в литературном рассказе повествование вел. Не иначе опять эти авторы посредством сумасбродных фантазий нас, читателей, за нос водят. Какую только ахинею не выдумают, чтобы привлечь к себе наше внимание с материальной пользой для своего сочинения, наше драгоценное время складывать в копилку своего признания как писателя, разумеется, больше вам авторы ни в чем не признаются. Здесь вы, конечно, будете правы, но относительно, в загробную жизнь я тоже не верю – это я с вами остатком сознания беседу веду, так сказать, на пути исчезновения в неизвестно куда, в небытие т. е. Сознание тоже, оказывается, как и все на белом свете, свою инерционность имеет: тело застыло в неподвижности смерти, а сознание еще летит к конечному пункту своего назначения. Тяжелое тело падает, как подкошенное, как только дух из него вон, сознание, как перышко (если голова не с похмелья), летит себе дальше легкой птичкой без тела… Стоп, что-то я не то соврал. Ведь физика учит наоборот – у тяжелого тела инерции больше. Я опыты по инерции с детства помню. Помню однажды тетя Глаша, худая, и толстая тетя Груша с гулянки с песнями шли мимо горки, где мы на санках катались, и тоже захотели с ветерком и с песнями на санках птичками пролететь. Тетю Глашу санки остановили не доезжая забора, а тетя Груша забор собой вынесла на проезжую часть дороги. Хорошо еще там, на дороге, машины не случилось с инерцией больше тети Грушиной.

Опять я не той ногой в науку залез, поменяв местами тело и душу, как тетю Глашу и тетю Грушу. Выходит, наоборот, тело должно бы двигаться и ходить без жизни и без сознания? Выходит, не зря народ и писатели ненаучные истории про покойников сочиняют, может быть, они действительно где-то ходят, – покойники, разумеется, ходят, не народы с писателями, – хотя наука, противореча себе, почему-то запрещает им это делать? Но мое тело никуда не ходило, я пока такого не видел, а мое сознание – вот оно, пока при мне, как видите, хотя кто теперь скажет, что такое я и что такое сознание, может быть, мое сознание после меня еще долго будет двигаться и существовать.

Значит, наука ваша права где-то только в одном плане жизни, а за этим планом черт знает, что делается, там, т. е. здесь, у меня, земные истины не в почете, здесь черт голову сломит, не то, чтоб академик какой-нибудь. Очевидность истин только здесь, т. е. там, у вас на земле, над разумом власть имеет, хотя, впрочем, и там, у вас, истина истине норовит глаза выклевать.

Так что вы на моего автора не очень сердитесь, он тут мало в чем виноват. Я ведь тоже при жизни новоявленных авторов не очень-то жаловал: не хотят, мол, работать, бездельники, вот и придумали себе занятие – людям мозги марать. А после «свободы слова» их тьма расплодилась. Но перед тем, как свое «сальто-мортале» проделать, я уже значительно изменил о них свое представление, наверное, уже имел такое предчувствие, что сам в их числе окажусь: тоже ведь, как никак, божья тварь и свое страданье имеет.

Имею я устойчивое ощущение, – не знаю, откуда такая глупость в сердце берется, – что весь мир со мною зажмурится, и спешу побыстрее рассказать вам мои обстоятельства, пока есть еще кому рассказать и ваш мир стоит в моей памяти. Что я такое сам по себе, я и сам толком не знаю, но если я – микрокосм, как убеждают философы, и вбираю в себя всю вселенную, если я есть образ и подобие божие, то по какому праву и каким образом все это без меня собирается быть, – работать, думать, размножаться, скандалить, копить имущества и голосовать на выборах против себя? «Вселенная во мне»: Большой Взрыв, рождение космоса, звезд, планет и самой жизни в конце концов, – если весь этот процесс целесообразно направлен на создание мыслящего существа, человека, то, возможно, это действительно не пустая красивая фраза, а выражает суть мироздания, и я каким-то образом не уйду из мира, но останусь в нем навсегда. Как земная мелкая лужа отражает в себе высокое небо, так в маленьком человеке отражена вся глубина и цель мироздания. Если вселенная – тьма, то, может быть, она – какой-то негатив светлого мира, который проявится с божьей и человеческой помощью? Как рак укореняется в живом организме, так жизнь укоренилась в смерти. Как рак побеждает жизнь, так и жизнь одолеет смерть.

Так с чего я должен начать? Говорят, начинают с начала, но что для меня такое – начало, когда я уже к концу подхожу? А от конца к началу идти – такой способ изложения не привычен живому читателю, который пока еще в пути от начала к концу. Попробую-ка я лучше по-своему: начну с того, что меня уже нет… А если меня нет, то как же я могу с вами беседу вести?.. Запутали вы меня, черт знает, как! Дело в том, что меня земле еще не предали, но и имени светлого моего в списках живущих больше не значится, я, так сказать, между землей и небом подвешен до выяснения моей личности в божественной канцелярии.