Читаем Алексей Пичугин - пути и перепутья (биографический очерк) онлайн бесплатно

«Дело ЮКОСа», точнее – уголовное преследование Михаила Ходорковского и Платона Лебедева, меня интересовало давно, почти с самого его начала. С 2004 года я жадно поглощала все новости по этой теме, ходила на судебные заседания в Мещанский районный суд Москвы, участвовала в пикетах в поддержку обвиняемых. Постепенно, под влиянием увиденного и услышанного, у меня сформировалось свое представление об этом судебном процессе, которое отражено в моих публикациях того периода, хотя работала я тогда в той сфере журналистики, которая далека от судебных и политических перипетий.

С Алексеем Пичугиным все обстояло сложнее. Разбирательство по его первому делу, начавшееся в Мосгорсуде летом 2004 года, проходило за закрытыми дверями. Делать выводы об убедительности доказательной базы Генпрокуратуры и характере суда можно было только на основе комментариев, которые давали для СМИ участники процесса, но это казалось мне ненадежным. Между тем, вопрос о виновности подсудимого не выходил у меня из головы – уж очень серьезные преступления вменили Алексею Пичугину.

По этой причине я пришла на первое же судебное заседание в рамках его второго уголовного дела, слушания по которому были открытыми, 3 апреля 2006 года.

«Схожу на три-четыре заседания, составлю собственное мнение о том, виновен Пичугин или нет, и успокоюсь», – думала я.

У дверей зала 507 на пятом этаже Мосгорсуда никакого ажиотажа не было. Кроме представителей процессуальных сторон – небольшая группа журналистов и еще несколько человек. Обстановка разительно отличалась от наблюдавшейся на процессе в отношении Михаила Ходорковского и Платона Лебедева. В Мещанском суде по утрам к дверям маленького зальчика почти всегда выстраивалась длинная очередь из желавших посетить заседание, и путь им преграждал человек, представлявшийся Иваном Ивановичем и бывший, по слухам, сотрудником ФСБ.

Здесь же просторный зал суда буквально ошеломил меня своей пустотой. Возникло неприятное ощущение, будто я нахожусь на подиуме и все на меня смотрят. Я выскочила наружу, но рассердившись на саму себя за это малодушие, вернулась.

Алексей Пичугин, бледный, худой, физически измученный человек, держался спокойно и с достоинством. Поразило его внешнее сходство с одной из посетительниц, сидевших в зале. Глаза, волосы, черты лица... Я не представляла, что люди могут быть настолько похожи.

Потянулись дни судебного процесса, о котором я рассказывала в своем блоге в «Живом журнале». Происходившее в зале суда не увязывалось с моими представлениями о рамках допустимого в процессе судопроизводства, несмотря на мой предыдущий опыт. Тем временем, коллеги-журналисты совсем перестали приходить. Это бесконечно огорчало, но не слишком удивляло. Рутина судебного процесса, как правило, не дает прессе информационного повода, да и Алексей Пичугин не принадлежал к главным ньюсмейкерам в рамках процессов по «делу ЮКОСа».

«Спасибо за то, что Вы приходите», – услышала я однажды шепот у себя за спиной. Обернувшись, я увидела женщину, привлекшую мое внимание своим сходством с подсудимым в первый день процесса. Она оказалась матерью Алексея Пичугина Аллой Николаевной, с которой нас впоследствии связали тесные отношения на годы.

Переломной точкой в понимании происходящего для меня стала фраза гособвинителя Киры Гудим, произнесенная ею на судебном заседании 7 июня 2006 года в ответ на реплику адвоката Алексея Пичугина Георгия Каганера.

Кира Гудим, невысокая темноволосая женщина в очках, оглашала материалы уголовного дела весьма специфически: она опускала отдельные фразы, в результате чего общий смысл сказанного менялся. У судьи же Владимира Усова текста перед глазами не было, и он воспринимал все исключительно на слух.

«Кира Станиславовна, давайте будем более точно цитировать материалы дела. Все-таки судьба человека решается», – не выдержал Георгий Каганер.

«Уже решена», – отрезала Кира Гудим.

К моему удивлению, судья продемонстрировал полное равнодушие к тому, что ему только что, по сути, указали его статус – свадебного генерала.

Вопросы об Алексее Пичугине, которыми я задавалась прежде, в значительной своей части получили ответы. Можно было на этом успокоиться и поставить точку. Но вместо этого, вернувшись домой, я отправила Алексею Пичугину письмо в следственный изолятор «Матросская тишина».

«Здравствуйте, уважаемый Алексей Владимирович! Вам пишет Вера Васильева из Москвы. Конечно, слова незнакомого человека не способны оказать реальную помощь, но пусть мои пожелания силы духа и надежды на то, что зло не победит, послужат Вам хотя бы какой-то поддержкой.

Безумно бесит собственное бессилие что-либо изменить, а также то, что предпринимаемые попытки не дают ощутимых результатов. Мне кажется, что выход – в консолидации общества, в пробуждении у людей гражданского самосознания. Давно пора понять, что права человека, в том числе на справедливое и беспристрастное правосудие, – для всех, вне зависимости от каких-либо обстоятельств»,– написала я.

Ответа я не ждала, хотя до этого и получила несколько писем от Михаила Ходорковского, которому тоже отправляла письма сочувствия и поддержки. Но, в отличие от экс-главы ЮКОСа, Алексей Пичугин не был публичной фигурой, положение его было отчаянным, и то, что он станет тратить время на что-либо еще, кроме подготовки к судебным заседаниям и общения с близкими, казалось мне маловероятным.

Как-то на выходе из Мосгорсуда после очередного заседания меня окликнул Георгий Каганер, адвокат Алексея.

«Скажите, это Вы писали с N-ского проспекта?» – спросил он.

Я подтвердила.

«Алексей просил передать, если Вы сможете, то, пожалуйста, приходите еще», – сказал адвокат.

Дома я обнаружила в почтовом ящике письмо с синим штампом «Учреждение ИЗ-99/1» на красочном конверте. Оно было написано крупным аккуратным почерком на двойном тетрадном листе в клеточку.

«Здравствуйте, Вера. Пишет Вам Алексей Пичугин. Хочу от всей души поблагодарить Вас за Ваше письмо, за теплые слова поддержки и понимания. Сейчас, когда мне, моим родным и близким так нелегко, слово здравомыслящего, честного и доброго человека является такой силой, которая помогает бороться, несмотря ни на что, бороться до победы, которая будет за нами, потому что правда и лучшие представители нашего общества на нашей стороне. А Ваше письмо – яркое подтверждение этому.

И совершенно неважно, что эти слова исходят от незнакомого человека, важно другое, важно то, что Вы и многие другие наши сограждане не остались равнодушными к нашей беде и ко всему происходящему. Это радует и вселяет веру и надежду на то, что для нашего общества еще не все потеряно, а значит, будет еще и на нашей улице праздник. Очень надеюсь, что ждать его придется недолго.

Вера, хочу еще раз выразить Вам свою признательность и благодарность за поддержку, добрые слова и пожелания. Я от всего сердца желаю Вам, Вашим родным и близким здоровья, мира, благополучия и всего самого доброго и светлого! Удачи.

С искренним уважением и самыми добрыми пожеланиями,

Алексей Пичугин».

Отложив письмо в сторону, я поняла, что успокаиваться мне рано и что я должна заняться этим делом.

Для одних Алексей Пичугин – «убийца из ЮКОСа», для других – политзаключенный, узник совести, для третьих – «гэбэшник», которые, как известно, «бывшими не бывают». За ворохом этих определений и ярлыков совсем не видно живого человека, и мне пришлось по крупицам воссоздавать его портрет.

Алексей Пичугин родился 25 июля 1962 года. Родители – Владимир Михайлович, инженер по профессии, и Алла Николаевна, работавшая товароведом, – жили в подмосковном Орехово-Зуево. Алексей был первенцем, у него есть брат Андрей тремя годами младше.

Детство и юность Алексей провел в подмосковном Ногинске, куда семья перебралась спустя год после его рождения. Сначала поселились у родителей Аллы Николаевны, позднее получили квартиру. Жили всегда скромно, даже в период работы сына в одной из крупнейших нефтяных компаний мира.

Алексей и Андрей учились в одной и той же средней школе № 3 города Ногинск. Преподаватели хорошо помнят обоих братьев. Занимался Алексей, по воспоминаниям Аллы Николаевны, охотно, его в равной степени интересовали как гуманитарные предметы, так и математика, физика и все, что относилось к естествознанию.

Спустя годы, когда Алексей Пичугин окажется за решеткой по обвинению в организации убийств, его учительница Лидия Викторовна, встречая на улицах городка Аллу Николаевну и Андрея, будет вновь и вновь повторять, что то, что она слышит об Алексее из уст официальных лиц, не укладывается у нее в голове и совершенно не стыкуется с ее впечатлением об Алексее.

Алла Николаевна стремилась дать детям разностороннее воспитание. Кроме общеобразовательной, Алексей учился в музыкальной школе игре на аккордеоне, увлекался бальными танцами.

«Семейные праздники мы всегда отмечали вместе. Мой младший сын Андрей играл на гитаре, мы пели. Алексей прекрасно поет. Танцевали», – рассказала мне Алла Николаевна в одном из интервью для портала HRO.org – «Права человека в России» [1].

Позже, из переписки с Алексеем Пичугиным, я узнала, что он очень любит творчество Владимира Высоцкого.

Семья Алексея – верующая, исповедующая православие. Его бабушка Ирина Ивановна, мама Аллы Николаевны, была человеком религиозным, посещала церковь и привила своей дочери, а потом и внукам православную культуру. Это не было, в отличие от тенденций наших дней, данью моде: на дворе стояли советские доперестроечные времена, когда за веру если уже и не часто преследовали, то и не жаловали.

Потом, в заключении, вера поможет Алексею Пичугину выжить, сохранить себя как личность.

«Алексею Владимировичу так держаться помогает Господь Бог», – поделился со мной впечатлениями бывший сокамерник Пичугина по «Матросской тишине» Александр Маркин [2].

В «Черном дельфине», колонии ФБУ ИК-6 города Соль-Илецк Оренбургской области [3], Алексей перечитает книги Александра Меня, Георгия Чистякова, Зои Крахмальниковой и других религиозных мыслителей, которые ему будут присылать сочувствующие.

При этом, насколько можно судить из переписки, в отношении Алексея Пичугина к религии нет ничего общего с фанатизмом и догматизмом. Вера для него – дело очень личное. Но, к примеру, обвинительный приговор бывшему директору Музея и общественного центра имени Андрея Сахарова Юрию Самодурову и эксзаведующему отделом новейших течений Третьяковской галереи Андрею Ерофееву, по версии суда, «разжигавших ненависть к христианству в целом и православию в частности» выставкой «Запретное искусство-2006», Алексей Пичугин не поддержал. При том что экспонировавшиеся там работы современных художников, с которыми Алексей ознакомился по публикациям в прессе, у него, мягко говоря, восторга не вызвали.

Речь идет об уголовном деле по факту проведения в Сахаровском центре в марте 2007 года выставки «Запретное искусство-2006». В соответствии с замыслом кураторов, Юрия Самодурова и Андрея Ерофеева, на этой экспозиции были представлены художественные работы различных авторов, жанров и тематики, запрещенные в 2006 году к показу в российских учреждениях культуры без объявления законных на то оснований. Ее цель заключалась в исследовании проблемы внутримузейной цензуры. Таганский районный суд Москвы квалифицировал действия устроителей этой выставки как преступление, предусмотренное пунктом «б» части 2 статьи 282 УК РФ – «Возбуждение ненависти либо вражды, а равно унижение человеческого достоинства по признаку религиозной принадлежности и с использованием служебного положения».