Читаем Острова, затерянные во льдах онлайн бесплатно

Давний интерес к Арктике, к ее необычной природе, животному миру не ослабевает и в наши дни. Причин тому много. Это и стремительное развитие, особенно в Советской Арктике, современной промышленности и связанный с ним массовый приток в Заполярье населения из других областей страны; это и выдающиеся достижения советских полярников, моряков, авиаторов; это и запросы различных отраслей естественных наук…

Люди теперь живут в Арктике повсюду, не исключая и дрейфующих льдов океана, где работают круглогодично научно-исследовательские станции. В тундре и на побережье Ледовитого океана прокладываются трубопроводы, строятся поселки геологов. буровиков, растут крупные промышленные центры, возводятся современные, с населением в сотни тысяч жителей города.

В связи со всем этим все большую актуальность приобретает в наши дни проблема сохранения окружающий среды высоких широт, и в том числе уникального животного мира Арктики.

Как быть, ставит вопрос автор этой книги, если ваш дом теперь стоит на извечном пути белых медведей, которых (хотя в этих местах видеть их людям приходится довольно часто) на земле осталось не так уж и много? Или если вы поселились на острове, где испокон веков жили моржи и птицы, так и не сумевшие приноровиться к стремительному вмешательству людей в жизнь полярных областей? И опытом своей жизни он отвечает: и с птицами, и с моржами, и с белыми медведями жить можно и нужно только в мире.

Утверждает это не биолог и не лицо, заинтересованное в охране природы, так сказать, по долгу службы. Арктическая специальность автора — радист; главным его делом на Севере было прежде всего поддерживать бесперебойную радиосвязь между материком и полярными станциями, метеосводки которых теперь ожидают международные синоптические центры, корабли и самолеты, находящиеся в пути. И то, что его книга, хотя в ней немало рассказывается о жизни и работе полярников, летчиков и охотников, все-таки получилась, на мой взгляд, больше о природе, о разумном и бережном отношении к ней, для нашего времени показательно.

В нашей стране охрана природы возведена в ранг государственного закона; статья о необходимости сохранения окружающей среды содержится в новой Конституции СССР. Это значит, что воспитание «экологической совести», высокоморального, сознательного отношения каждого из нас к природе, ко всему живому приобретает в наши дни особое значение.

Свой рассказ об островах, затерянных в Ледовитом океане, автор начинает с самой крайней точки Евразийского материка— мыса Челюскин. Его работа там началась во второй половине 50-х годов. Всего за несколько лет до того Советом Министров РСФСР было принято постановление о запрещении охоты на белых медведей, моржей, некоторые виды арктических птиц. Это постановление прозвучало своеобразным предостережением: природа Арктики легко ранима, запасы живого в ней не безграничны! И автор, задумавшийся, так ли уж необходимо современному полярнику охотиться с ружьем, сделал для себя соответствующие выводы.

Сменив ружье на фотоаппарат, он открыл для себя, что бескровная охота, оказывается, может доставить не меньшее удовольствие, чем охота с ружьем, а зачастую требует от «охотника» еще большей смекалки, выдержки и терпения, чем обычная охота. В то же время она позволяет невероятно много узнать о повадках зверей и птиц, стать как бы незаметным участником их жизни.

Открыв для себя этот новый, увлекательный мир, автор устремился на далекие полярные острова, где природа почти первозданна, нетронута, где, как в оазисах, сосредоточена в Арктике жизнь. Вместе с автором мы попадаем на остров Преображения, где гомонит все лето огромный птичий базар; на высокоширотный, трудный для жизни ледяной островок Виктория, заведомо известный среди полярников как «медвежий угол»…

Глава, посвященная острову Виктория, мне особенно понравилась. Производит большое впечатление рассказ о том, как вначале настороженно относящиеся к зверям люди в конце концов проникаются убеждением, что жить рядом с белыми медведями гораздо интереснее, чем если бы их на этой земле не было вовсе.

Помню, что после возвращения Валерия Орлова с этого острова мы с ним и познакомились. Тогда полярник своим увлечением, вторым делом в жизни считал фотографирование птиц и зверей. И когда я спросил его, не собирается ли он написать о жизни на острове книгу, он лишь смущенно покачал головой. Хотя и согласился, что, чем больше людей узнает об опыте его жизни рядом с белыми медведями, тем лучше будет всем: и людям, и медведям.

С тех пор прошло немало лет. В. Орлов расстался с Севером, стал работать фотокорреспондентом в журнале «Вокруг света», много снимал, много ездил по стране. Но я не сомневался, что Арктика еще заставит его вспомнить о себе, как в прошлом заставила это сделать и меня, и многих, многих других людей, связавших с ней свою судьбу. Так оно и случилось.

Как теперь он сам рассказывает, взяться по-настоящему за перо его заставил случай. Не повезло со съемкой моржей на острове Врангеля, куда он ездил по заданию редакции. Вернувшись без снимков, не зная, как отчитаться за командировку, он рассказал обо всем случившемся товарищам по редакции, а те, послушав, решили, что об этой поездке непременно следует написать. Так родился первый очерк В. Орлова о Севере, который был опубликован на страницах журнала «Вокруг света». Потом появились и другие очерки, и вот теперь — книга, предлагаемая вниманию читателей. Но как бы ни рассказывал теперь об этом автор, я-то понимаю, что взяться за писание его заставила отнюдь не случайная неудача, а прежде всего горячая, деятельная любовь к Арктике, желание способствовать сохранению ее удивительной природы.

Книга В. Орлова подкупает прежде всего своей абсолютной достоверностью. Автору, посвятившему свою жизнь охоте с фотоаппаратом, нет нужды что-то придумывать, домысливать — и без того материал, которым он обладает, достаточно богат. А сделанные им снимки красноречиво подтверждают рассказанное. Мне, как биологу, хочется отметить, что наблюдения В. Орлова за поведением животных, будь то белуха, нерпа, белый медведь, белая сова, чайка или «полярный воробей» — пуночка, настолько точны и содержательны, что могли бы украсить труд иного профессионала — эколога или этолога.

Но особый тон всей книге, особую ценность ей придает замечательная способность автора быть активно добрым ко всему живому. Доброта эта естественна и органична. И хотя в книге не содержится прямых призывов к охране животного мира, охране природы вообще, мысль об этом явственно проступает в каждой ее фразе.

Думается, все эти качества книги будут способствовать тому, что ряды защитников природы обретут новое и, надо надеяться, немалочисленное пополнение.

«Кооперация», осторожно лавируя, входила в пролив Вилькицкого. Голубоватые, оплавленные солнцем и штормами льдины напоминали стадо флегматичных животных, в спокойствии разбредшихся по пастбищу. Лениво покачиваясь на тяжелой, холодной волне, они занимали все видимое пространство вокруг корабля и, отсвечивая, отражались в серых низких облаках где-то далеко за горизонтом.

Изредка принимался сыпать снег, было по-зимнему холодно, но уходить с палубы не хотелось. Вот-вот должен был показаться мыс Челюскин — самая северная оконечность нашей страны, всего Европейско-Азиатского континента. Мыс, добраться до которого мечтали многие отважные исследователи прошлого и где мне теперь предстояло долгое время работать и жить.

Открывшаяся с правого борта земля была камениста, полога и безжизненно уныла. Местами чернели базальтовые скалы, в отдалении вставали невысокие горы. На склонах их, как заплаты, белели языки не стаявшего за лето прошлогоднего снега. Не видно было никаких признаков жилья, следов хотя бы временного пребывания в этих местах человека. И, всматриваясь пристально в незнакомые мне берега, я невольно подумал, что. должно быть, такими открылись они и участникам экспедиции Адольфа Норденшельда, шведского полярного исследователя, которому в осень 1878 года удалось достигнуть мыса Челюскин морем, да еще сразу на двух судах.

У прославленного путешественника тогда не могло быть никаких сомнений в том, что ему, его людям и кораблям этот подвиг удастся совершить в истории первыми. Ибо русский штурман Великой Северной экспедиции Семен Челюскин, открывший мыс в 1742 году, добрался до него на собачьих упряжках. А находки в заливе Симса и на острове Фаддея, давшие исследователям право утверждать, что суда безвестных русских поморов ходили проливом Вилькицкого задолго до судов Норденшельда, еще не были сделаны и, ржавея и замываясь песком, продолжали лежать в ожидании своего часа. И поэтому настроение участников экспедиции было, понятно, взволнованно-приподнятое. Казалось, сама природа вызвалась им помогать. Льды отступили, отошли, предоставив небольшим пароходам беспрепятственный проход вблизи берегов. Ничто не предвещало и трудностей, с какими, к примеру, пришлось столкнуться отряду русских гидрографов, пытавшихся обогнуть с востока дотоле неизвестный мыс на дубель-шлюпе «Якутск».

На протяжении трех лет льды преграждали «Якутску» подступы к проливу. Дважды судно возвращалось на зимовку. Во время третьей попытки оно было раздавлено льдами и затонуло. Претерпев невероятные лишения, большинство членов отряда, которым тогда командовал лейтенант Харитон Лаптев, сумело добраться берегом до зимовья и спастись. Тогда-то и родился план обследовать северную часть материка на собачьих упряжках, что в дальнейшем было выполнено штурманом отряда Семеном Челюскиным.

Этот поход стоил жизни немалому количеству солдат, первому командиру отряда лейтенанту Василию Прончищеву, его жене, отважной Марии Прончищевой. На всю работу по описанию берегов от устья Лены до реки Пясины, что на западном побережье Таймырского полуострова, ушло немало лет. Когда Челюскин устанавливал на мысу (названном спустя столетие его именем) памятный столб, шел седьмой год с того момента, как, расцвеченное яркими флагами, судно их вышло из Якутска…

Небольшие пароходы Норденшельда «Вега» и «Лена» вошли в пролив, где в будущем предстояло ломать винты мощнейшим ледоколам мира, без единой задержки.

Будто подчиняясь всеобщему желанию, едва суда встали на траверзе мыса, туман начал рассеиваться и совсем пропал. И тогда все увидели пустынный, без признаков человеческого присутствия, голый берег, а на самом краю заветного каменистого мыса — огромного белого медведя, который в нетерпении прохаживался взад-вперед, словно давно поджидал здесь путешественников…

Представив себе эту картину, я подумал, что, довелись сейчас случиться такому, из кают на палубу выбежали бы все пассажиры, да и моряки, наверное, решили бы теплоход остановить, чтобы полюбоваться на такое диво. Но людям Норденшельда видеть белых медведей было не впервой.

Зверь временами поднимал голову и принюхивался, словно стараясь распознать по запахам, чего можно ожидать от пришельцев. Возликовав, команда устремилась к пушкам. «Мы достигли великой цели, к которой стремились в продолжение столетий, — записал в дневнике Норденшельд. — Впервые судно стояло на якоре у самой северной оконечности Старого Света». Раскатисто грянул залп салюта, и белый медведь сломя голову пустился бежать от грохочущих пароходов. Только и видели его озадаченные путешественники, которые, судя по записям в дневнике, никак не ожидали этого бегства.

Корденшельд, сделав несколько экскурсий на берег, не найдя тут следов пребывания людей, поторопился проследовать дальше, надеясь, что, может, в тот же год удастся обогнуть и самый восточный мыс материка, мыс Дежнева…

Вглядываясь в приближающийся берег, я позавидовал, что мне не довелось плыть на судах вместе с первооткрывателями. Челюскин в трех днях пути от мыса встретил сразу четырех белых медведей. Вместе с одним солдатом он наехал на их след и, проехав восемнадцать верст по следу, настиг зверей… Руал Амундсен, зимовавший неподалеку от мыса Челюскин на шхуне «Мод», не раз встречал на протяжении этой зимовки белых медведей, охотился на них.

Мне, подъезжавшему к мысу несколько десятилетий спустя, надеяться на встречу с белыми медведями было трудно. Полярником я был начинающим, успел всего лишь раз отзимовать на полярной станции «Мыс Желания», но и этого оказалось достаточно, чтобы понять, как изменилась Арктика, как оскудел ее животный мир со времен первопроходцев. И от сознания этого было немножко грустно. Согласитесь, не так уж приятно знать, что тебя никогда не встретит на мысу белый медведь. Но суровость пейзажа, пустынность берегов все же заставляли надеяться, что не сразу, не в первый год, но все-таки повезет… Глядишь, и я встречу здесь белого медведя, будет и мне что записать в своих дневниках…

Мыс Челюскин показался внезапно. Вначале на сером фоне неба прорезались штыри антенн, затем стали различимы дома. По полярным меркам, поселок был не маленьким, хотя, конечно, впервые увидевшему его скорее бы подумалось о страшной затерянности и удаленности живущих здесь людей от остального мира.

Одноэтажные, широкие и длинные, как баржи, стояли на берегу дома. Небольшое озеро делило поселок надвое. Озеро отделялось от моря узкой полосой берега и, по всей вероятности, заливалось волнами в шторм. Отдельно, особняком, отступив в глубину тундры, возвышался на мысу открытый всем ветрам бревенчатый двухподъездный, двухэтажный дом. Он выделялся, приковывая сразу же внимание, и главенствовал надо всем, как башня в старинной крепости. Это, несомненно, был самый высокий для такой широты дом. Я подумал, что надо бы непременно попытаться в нем пожить. Ведь это почти такая же достопримечательность мыса Челюскин, какой некогда был двухметровый гурий, сложенный на мысу из каменных плит Отто Свердрупом в честь Норденшельда. Я не предполагал тогда, что именно в этом доме, самом высоком на мысу, мне и предстояло жить. (В одной из квартир на втором этаже уже была приготовлена чистая постель с теплым одеялом.) И жить так долго, что дом этот мне успеет не раз надоесть, хотя потом жизнь в нем я буду всегда с удовольствием вспоминать.