Читаем Приключения Трупа онлайн бесплатно

А.Р.

Кто из нас не боится смерти?

Только бездумные счастливцы, не способные отличить покойника от живого тела!

За чтением «Приключений Трупа» распознать мертвеца бывает трудно и несчастному. Но страх от этого не убывает — от размышлений он, как известно, увеличивается.

Эта книга — об удивительных похождениях мертвеца среди живых.

Она — и веселая, и страшная, и похожа на сказку, но в ней почти нет невозможных событий. Многое из рассказанного автором происходит и в жизни. Да, кажется, перед нами — полное собрание случаев с мертвецами! Вспомните любую известную вам историю с покойником, и вы наверняка о6наружите ее в этой книге.

Но вместе эти истории порождают еще более чудесные события, и так получаются «Приключения Трупа», где невероятное, но бывшее превращается в вероятное, но небывалое.

Трупы захватывают власть. Чудеса?

Нет! Наш прозорливый и, может быть, гениальный автор не только предсказал такой поворот в истории, но и наглядно обрисовал путь к столь ужасному исходу. И он рискует стать пророком! Ни для кого не секрет, что уже сегодня мертвые влияют на земные дела сильнее, чем миллионы живых людей: их завещания исполняются, как приказы, их памятники собирают толпы, их кладбища захватывают города…

Хотел автор или нет, но эта книга — грозное предостережение: культ мертвых поставит их над нами.

Знакомая опасность — механизм, взращенный человеком, подчиняет своего создателя. Кстати, в «Приключениях Трупа» мертвец, оснащенный приборами, выполняет и роль машины. А если машины и трупы объединятся против людей?

Невероятно? Но и полеты в космос казались сказкой. Зато причина для союза у них есть, и она прослежена автором этой книги: мертвецу от машины нужно «оживление», а машина получит от покойника человеческое тело, в котором ей отказывают живые люди!

В истории человечества известно более двадцати способов обращения с покойниками.

(Продолжение статьи А.Р. см. в конце книги)

Во вторник полковник Труп исчез наотрез, как упал в провал земли, канул пьяным в воду или суп — или в непогоду метели унесли с постели.

Не зря предрекли ему, дуря не по уму:

— Жил — видели: гож. Но не знаем, как помрешь. На кителе жил не разберешь. А вот пойдет гнилая слизь — берегись!

И оттого его история — сказка с натаской, но без территории.

Случилась она неизвестно где, как вошь по пороше заблудилась в хорошей бороде: и не простудилась, а кругом — сырость, и не репей, да и не холка, а тесно ей и колко, и не одна, а с притопом, но одиноко ей и скопом. Сама — ком больше изотопа, а не найдешь без бинокля, не возьмешь без ума и не поймешь без микроскопа.

Ни дать, ни взять — карнавал загадок: муштра генерала достала, для разрядки лёг, как без ног, на кровать, но сыграл в прятки, и игра не подкачала, а увлекла в осадок — не много и не мало, а не счесть у порога отгадок.

Но порядок есть порядок: хоть плоть в утайку рада поиграть — байку надо рассказать!

Не ясно, правда, в каком году был на виду тот несчастный вторник, а не среда, когда шалопутный полковник припустил вперед и угодил в сложный поворот светил. Но с попутным ветерком на темени можно унять и ход времени. Куранты бьют, как выстрелы, а варианты ведут — к истине: многочисленны, как пистолеты, значит, и тут задача — не без ответа. Взвод стрельнет наугад в сад, разнесет тын — а один солдат без промашки попадет в апельсин!

А труд писак и суд перетрут бумаг — пуд!

И глядишь, в случайной бумажке не знакомую мышь найдешь, а искомую, тайную вошь!

Поэтому надо писать о Трупе и так, и сяк, и вкупе.

Поэту отрада — скорее допевать свой пустяк и отдавать в печать за пятак.

А правда — длиннот ряд, лотерея без нот и наград: коли кавардак событий не иссяк, то не обмяк и град тирад. Всяк косяк плывет за судьбой под водой и поневоле обогнет маяк: пройдет без всплытий и предпочтет мрак!

Видели соседки-шептуньи: накануне открылась дверца его обители и сошел он с курса под уклон, как козел без кола с межи или сердце с пульса. И, скажи на милость, ни с того, ни с сего споткнулся о свои объедки и — вернулся.

Не мила, а позвала постельная диета. Довела! А это — смертельная примета.

Но она — не одна.

Днем на крыше ворон трижды каркнул, крылом шаркнул и заодно ласточка — ишь ты, лапочка — тише вора в окно — шасть подарком и — играть на кровать, где лежал перестарком мерный метр — тоже верная к беде примета.

А как позже без пяти генерал снова покажись на пути, конь и облизнись: всего обнюхал. А для чего? Не вилы, однако, не слизь, не супонь — рубака, а не овес! Аж корову прохватило — понос! И собака взвыла натощак, и не гордо, а так — мордой к брюху, как в разруху.

— А боле, — сказали шептуньи, — едва ли что ли видали. Не вруньи. Был из чудил: хам и шулер. Жил — не сосед, умер — не покойник, знать, и нам знать не след, где пригрет полковник!

Но под настроение признали видение во сне: гроб — в езде по воде, а у палубы — святитель, и греб — вдвойне:

— Ищите, стало быть, на дне!

Но охотники рассказали другое: и одно — трое.

Дело приспело в лесу, а не в реке, и шумела не вода за стремниной, а ежевика с малиной.

Когда на привале расстилали они на пни потники и открывали на весу вино на коньяке, то услыхали, как трещали под ним, таким тучным, кусты, опилки и сучья.

На волоске с половиной от страха посчитали неряху дикой скотиной, похватали шесты и крючья и закричали:

— Ого-го!

Но не увидали никого.

Побросали туда бутылки и палки — брали на испуг.

А в ответ — не дуплет, а тишина пошла унылым волоком: без следа, как стрела и утюг.

И вина было жалко: не дичь в кулаке, не бурдюк, но и не бурда в ларьке!

И вдруг — бам! — колокол сам едва зазвонил вдалеке, а был не ровен час, а два с полтиной. А это — примета с кручиной!

И тут же сыч заголосил хуже и реже: то ли вой из-под бревен, то ли от боли плач — словно живой полковник-усач! Так кричат, когда режет вас враг, уголовник и врач:

— Не виновен! Ой-ой-ой! Не напортачь!

Пальнули из двустволок по туше. Да звук от пули забрел глуше и выше, вбок и в тыл, и поплыл без зацепки по кругу, и так был долог и ныл, что уши зажимали друг другу — попали, слышимо, на отскок в кол из стали или в крепкий дуб, а не то бы ушел из чащобы в труп.

Побежали за ним наперерез, в дым, без дороги — не рохли, да промокли ноги, а на суше лес исчез, как отсохли уши.

Драчуны отвечали, что повстречали его в поле.

Но дали клятву, что ничего не нарушали, а самого не признали — поспешали на жатву:

— Нам — не вам: карачуны на воле — ни к чему. И на огни не мани. Да и бьют тут надысь на авось, а не в слизь, не насквозь, а всклизь.

Бормотали, что им с него — ничего: дали по роже молотком, но — любя. Посчитали его — своим двойником:

— А молодец — боец бойцом, и похожий на себя лицом. Мы — из тюрьмы, а ему шили проверку, да по всему, не уследили, что смел, и тыл — не прикрыли. И кулак имел — в силе, а шаг — что два, но мерку — не прихватили.

Твердили, что бил по мозгам, как рубил дрова, молотил по зубам, засадил в глаз и пережил экстаз.

Уголовник с пеной у рта стонал:

— Сволота! Шпынял по рогам с разбором, как сам полковник по военной тревоге. В пыли совсем очумели — еле унесли ноги косогором. А достал плеть — подгонял приговором: «Сучьи грабли! Лучше умереть по случаю в поле, чем по рабьи хиреть в бабьем подоле!»

За рассказом рвали материал на груди, как металл на помосте — разом трещали кости.

Уверяли, что не убивали:

— Погоди, не суди! Когда удирали, генерал дышал в китель. А пропал в беженцах — ищите на складе. Учтите, дядя всегда мечтал зарезаться на параде.

Но наводка по гряде не помогла и прополке. Мало бить со зла по воде сковородкой: прыть без штурвала — нить без иголки.

А склад с поклажей сгорел от земли до крыши — не нашли ни тел, ни лопат, ни даже — мыши.

Три попытки подсказали: нет на свет и слух и рука далека — бери без ошибки след на нюх — на дух мужика.

У ловца не зря на овале лица ноздря!

Повели у земли носами, осторожно подмели усами ров — шагов на двести — и расковыряли придорожные вести.

Запах пропащего и глину сохранял плащ его — да сгинул в лапах у перекупщика, что сторговал его за бесценок — за пальто натурщика — у одного ключника, взятого за хрящ у вороватого грузчика, которому горе-генерал проиграл в пристенок рельсы, когда подбивал попутчика к скорому рейсу на море, душистое от пенок, а поезда стояли в заторе из-за пушистых расценок.

Тогда, сказав, что говорящий — не прав, поймали у рва за рукава из кружев гулящих подружек, и три девки-однодневки признали вслух, что до зари услаждали своего любовника и дух от того полковника — не ромашка на вспашке, а бражка. Ожидал, прошептали, к площади машину и срывал с ними по очереди малину:

— С такими, — проворковали, — и захудалая вонь — разудалая гармонь! А снял генерал левака — и не тронь: погнал наверняка в огонь!

Добавляли девки, что вначале шагали со спевки, собирали цветы, откопали и гриб, да вдруг сшиб в кусты аромат, дремучий, как туча, испуг, сапог и мат:

— Но просвистал нахал между ног, как под одеждой ветерок: не сыскать и с овчаркой. А жалко! За ним — должок, а не дым из корыта!

Поправляли за прядью прядь — уточняли:

— Вранье! Наш дядя не имел ни подарка, ни корыта!

— А мое? Напрострел изрыто!

Объясняли детали:

— Кабы ромашил ваш маршал с дояркой немытой, по коровьему маршу от бабы накрыли бы простофилю, как солдата в самоволке. А так — что ему, помойному волку? Наши ароматы — нештяк: греют, как лучшие, но — не летучие. Номер — дохлый. Помер пахучий без расплаты, и не в вонючей куче, а в сохлой. Или, скорее, убили в автомобиле!

Балуй — не балуй, а выдаст — поцелуй!

Случилось, что на вокзале, где торговали распивочно и на вынос, ошибочно, не любя, поцеловал отъезжающего женатый дед, амбал, живучий и в беде, как земная твердь, а не фифка, тощий и бородатый, как заливная щучья гривка.

Лохматый старикан утверждал, что стакан — мера, и называл себя провожающим офицера на морскую помывку.

Вспоминал, что отправлял, тоскуя, как смерть, а полагал — к теще на блины да на побывку.

Сели на рельсе, пели от хмеля песни, как умельцы.

Кутили без бормотухи — пили наливку и мус от преданной дедовой жены — старухи:

— Губы полководца на вкус были кислы: не квас, а плешь или мослы канатоходца, что допрежь для смеха едали с голодухи. А доехал едва ли, раз куски поврозь и в мыле сквозь зубы валились, что волоски с башки, известь со стены или с облезлого козла шерсть. И икал, небось, как самосвал на подъем. А честь? Не при нем! Для резвости — не гож. Молодежь пошла: и мерзости не пригубили, и на трезвого не похож!

Упрашивал его дед остаться. И не на танцы, а на обед:

— Для того, чтобы по-нашему, особо, лапти доплести. Да куда там ребятам до мастерства! Не в кости! Ему в пути ни к чему вдругорядь ни дрова колоть, ни полоть у межи, ни рубежи охранять. Хоть власти не пусти, хоть трава не расти. Хоть морошка. А на подножке вагона он да скажи: «Умирать — не лапти ковырять: Лягте на лавке и лапки — задрать!».

К общему удивлению, и от полковника получали вести: с почтою, оживлением и даже приветом от любовника чужой невесте.

Читали и над конвертом вздыхали, как над паршой:

— Накропал неровно, словно крале: с камуфляжем и большой душой!

Сначала писал, что проезжал город. Намекал, бродяга, на голод, а бумага источала пары икры.

Гадали:

— Не облизали ли осетры?

Потом оповещал, что пристал в другой и здоров, отыскал и кров со столом, и дворец с королевой.

А писал, удалец, как левой ногой иностранец.

Предполагали:

— Не больной ли дрожал палец?

И вдруг — телеграмма с полустанка:

Наследники — вскачь, за передники и — в плач. Заказали портрет и букет. Собрали от тоски на венки и ленты. Послали аккредитив. Ждали момента.

Но узнали по радио: жив. Ссадина! И — обругали:

— Рвач! Гадина!

Проверяли в зыбкой надежде:

— Ошибка? Едва ли.

— Прежде или теперь?

Из-за неточной почты не желали потерь.

И вот следом — письмо: