Читаем Портрет моего отца онлайн бесплатно

ВАДИМ ВАСИЛЬЕВИЧ ТРУНИН (родился в 1935 году) окончил Литературный институт им. М. Горького. По сценариям Вадима Трунина поставлен ряд художественных фильмов на разных киностудиях страны. Его перу принадлежат сценарии фильмов, посвященных военно-патриотической теме: «Это было в разведке», «Белорусский вокзал», «Юнга Северного флота», «Единственная дорога», «Вернемся осенью», «Через Гоби и Хинган». Вклад В. Трунина в развитие военно-патриотической темы в кино отмечен Золотой медалью им. А. П. Довженко. В. Трунин — Заслуженный деятель искусств РСФСР.

Сценарий В. Трунина «Портрет моего отца» удостоен первой премии на конкурсе киносценариев о Сибири и Дальнем Востоке. Сценарий готовится к постановке на киностудии «Ленфильм».

В ночь по приезде ему приснился странный сон. Нехороший сон. Сначала все было хорошо. Он шел по тайге с отцом. Отец чуть впереди, широкоплечий, в тулупчике и малахае, с ружьем, шагал, не оглядываясь, только торопил иногда, махнув рукой. Не отставай, сынок, не отставай! И он шел за ним. Была солнечная светлая осень. Листья шуршали под ногами, когда переходили овраги. Он шел за отцом долго и все хотел его обогнать, чтобы заглянуть в лицо, но так и не мог почему-то. И все равно на сердце было хорошо, как никогда. Но потом вдруг откуда-то взялось болото, над которым висел клочковатый туман, и отец зашагал напрямик через это болото, а он шагнул несколько раз и увяз: сначала по колено, а потом провалился по пояс. Стал кричать: «Отец! Папа! Помоги!», но он будто не слышал, что ли? Ушел вперед, не оглядываясь, и скрылся в тумане. Тут ему совсем плохо стало, на этом проснулся. Все лицо в слезах и подушка мокрая. Вот ерунда какая…

За окошками была еще ночь. Рогатый месяц висел над куполом церкви, и серебрился на крыше снег.

В комнате было темно, только в углу чуть фосфоресцировал экран телевизора.

Он встал с кровати, прошлепал босиком в переднюю, зачерпнул воды из ведра, напился. Услышал, как мать вздохнула на своей половине, заскрипели пружины.

— Ты чего? — спросила она. — Рано еще.

— Ладно, спи. Я пойду сам в школе печи растоплю. Полы ты вчера помыла, сегодня и так сойдет. Сон я видел чудной.

— Какой?

— Да ладно, мам.

— Женился бы ты, что ли?

Школа была недалеко. Но морозец все равно успел прихватить по дороге. Знатный был в это утро морозец. Снег скрипел под ногами так громко, что звенело в ушах, и слышно было далеко-далеко. На другом конце деревни бадейка о стены колодца звякнула, а за рекой, вдоль леса, медленно тянулись возы с сеном, хорошо видные в свете луны, и было слышно, как скрипели полозья и переговаривались возчики. Во многих домах уже тепло светились окошки и синие дымки из труб ровными столбиками тянулись к небу.

Он набрал из поленницы большую охапку дров, вошел в школу, быстро растопил одну печку, другую, а когда разжег последнюю, сел около нее и стал смотреть на огонь.

И снова отчетливо вспомнился сегодняшний сон. Особенно этот последний кусок: спина отца, лица которого он так и не увидел, болото, туман. У него снова защекотало в носу и слезы навернулись на глаза. Тихо выругался: «черт», подбросил поленьев в огонь.

Он смотрел на пустующий темный класс, старенькие парты, таблицы па стенах. Все было таким же, как пятнадцать лет назад, когда бабушка впервые привела его в этот класс. И портреты на стенах были те же: маленький Ленин, улыбающийся Гагарин, порывистый Пушкин-лицеист и Лев Толстой, сердито хмурящий брови.

Он помнил тридцать пар мальчишечьих и девчоночьих глаз, рассматривающих его, синие ясные глаза молодой учительницы. Ему хотелось убежать, по бабушка крепко держала за руку.

На плечи учительницы было наброшено пальто, ткнул указательным пальцем в сторону последней парты, за которой сидел вихрастый мальчишка.

— Ну вот, — удовлетворенно сказала учительница — значит, язык у нас все-таки есть. Садись, садись сюда. — Похлопала она по третьей парте, повернулась и пошла к своему столу, но когда обернулась к классу, то увидела, что новый ученик спокойненько и по-деловому устраивается за последней партой, а вихрастый мальчишка сидит на самом краешке и боязливо косится на него.

— Итак, дети, продолжим. Буквы делятся на гласные и согласные.

Бабушка, уже растопившая печку, обернулась к внуку и ободряюще улыбнулась ему…

Огонь в печи разгорелся, поленья весело потрескивали, он поворошил их немного, поднялся и подошел к окну, за которым все еще было темно. И снова вспомнилось детство…

Яркий весенний день. Голенастая девчонка, бегущая через школьный двор прямо к раскрытому окну. Она перегнулась и крикнула в класс:

— Коля, Бурлаков! Там мамка твоя приехала?

— Бурлаков, — сказала учительница. — Расскажи, что ты знаешь о вулканах.

Это уже было в классе третьем, наверное. Коля Бурлаков заметно вытянулся. Руки и ноги его торчали из прошлогодней формы. Вместо ответа он резко вскочил, грохнув крышкой парты, выпрыгнул в открытое окно и помчался через двор, только пятки сверкали.

— Бурлаков! — кричала вслед учительница. — Бурлаков! Вернись! Ну, ничего, дрянной мальчишка, я найду на тебя управу.

Он проскочил мимо женщин, стоявших около калитки, влетел на ступени крыльца, рванул двери сеней и мимо расступившихся перед ним соседок вбежал в горницу и сразу увидел мать, счастливо улыбающуюся ему, прижался к ней, спрятал лицо на груди и затих. Мать целовала

— Почему же вы привели его только сейчас, а не первого сентября? — строго спросила учительница.

— Да уж так, — смущенно отвечала бабушка. — Ну что ж теперь делать? А чего ж это у вас так холодно-то?

— Да вот — тетя Нюся заболела.

— Я сейчас, — сказала бабушка, отпустила руку мальчика, которого привела с собой, и исчезла.

Он остался один и нахохлился, как воробушек.

— Ну, как тебя зовут? — спросила учительница.

Он молчал, и за него ответила девочка с первой парты:

— Колька его зовут. Бурлаков.

— Так, — сказала учительница. — Насколько я понимаю, тебя привела в школу бабушка. А где твои родители? Ну, ты что, язык проглотил?

И снова за него ответила девочка с первой парты:

— Мамка его здесь не живет. Только приезжает из города. Вся такая красивая…

— Так, — сказала учительница.

А вихрастый мальчишка с последней парты добавил:

— А батьки у него нету. И не было никогда.

— Я не совсем понимаю, — сказала учительница.

Но тут вошла бабушка с дровами, грохнула ими об пол и сказала:

— Сейчас будет тепло. Ты учи, учи их, милая, а если чего непонятно будет, ты у меня спроси, я отвечу.

— Ну что ж, Бурлаков, проходи, садись. Вот сюда, — показала учительница на свободное место за третьей партой.

Но Коля Бурлаков исподлобья посмотрел па нее и спросил:

— А можно мне сесть вон туда? — его, гладила стриженую голову и плакала. Потом она отстранила сына и сказала, шмыгнув носом:

— Ну-ка, дай я на тебя посмотрю. Вырос-то как. Мама, он скоро выше меня будет.

— Будет, будет, — ворчала бабушка.

— Ну неужели нельзя ему было новую куртку купить? Или хотя бы брюки надставить?

— Купило у нас притупилось, — сказала бабушка.

— А ну-ка, снимай с себя это старье, — сказала мама н раскрыла чемодан.

В горнице, кроме бабушки и мамы, было еще человек, наверное, десять. Две-три старухи и ровесницы матери. Мать в то время была еще молодой, красивой, и, несмотря на свой малый рост и хрупкость, сильной, что видно было хотя бы потому, с какой легкостью она подняла и поставила на стол тяжелый чемодан.

Соседок будто кто-то толкнул к чемодану, но посмотрели друг на друга и отошли, а мать, как фокусник, стала вынимать одну вещь за другой, небрежно комментируя:

— Японские. В коопе у нас продавались свободно. — Она достала блестящую нейлоновую курточку и ботинки на толстой подошве, толстый вязаный свитер, шапку, ярко-зеленый портфель, похоже, что с книгами. — Вот… Ну-ка, давай, давай, переодевайся быстренько, Коля.

Колю недолго пришлось уговаривать. Скинул с себя осточертевшее рунье, натянул новенькие штаны, рубашку, ботинки надел, курточку и стал перед матерью. Кто-то даже ахнул. Откуда что взялось: и стать, и осанка. Глазенки светились таким неподдельным счастьем!

— Ишь ты.

— Смотри, прямо парень.

— От горшка два вершка, а поди ж ты.

— Ну? — с гордостью посмотрела на соседок мать. — Каков у меня сынок?

— Ха-арош!

А бабушка, вынимая из портфеля книжки, ворчала:

— Как ты еще угадала размер? Книжки-то привезла для второго класса, а он уже третий кончает.

— Ладно, мама, купим другие книжки. Она все доставала из бездонного чемодана: коробку «Конструктор», шарф, носки, перчатки. Вдруг вынула большой пуховый платок, развернула и набросила бабушке на плечи.

— А это вам, мама, оренбургский, чистый пух.

У бабушки подбородок затрясся, губы поджались и, сама не ведая как, оказалась она перед зеркалом. Но сказала сдержанно:

— Что ж… спасибо. — Подошла и неловко чмокнула дочку в щеку.

Соседки примолкли. Скучновато нм стало быть зрителями на этом празднике. Одна уже направилась к дверям:

— Ох, засиделась я на радостях-то, а делов еще…

— Катюш! — остановила ее мать. — Подожди. — Вынула из чемодана яркую кофточку: — Вот. Ты, по-моему, такую хотела.

— Ой, — засветилась Катюша улыбкой. — Такую, точно… — Приложила кофточку к себе. — Сколько я тебе за нее должна?

— Не говори глупостей. Ничего ты мне не должна.

— Ну, Наташа, дай тебе бог.

А мать снова, как фокусник, стала доставать из чемодана платочки, бусы, чулки, коробочки с брошками…

— Саня, это тебе. Аннушка… Это вам, баба Нина. Оля, а ну-ка, примерь! Шурка, держи! А это твоему мужику лезвия.

Никто без подарка не остался — все были довольны. Даже беззубая бабка Дуня щурилась от удовольствия, примеряя теплые домашние тапочки на меху.

А мать сидела среди этого веселого тарарама и счастливо улыбалась.

Но тут вошла учительница.

Коля, уже курочивший с приятелем коробку «конструктора», шмыгнул за спинку кровати.

Учительница строго всех оглядела в спросила:

— Кто здесь будет мама Коли Бурлакова?

— Я, — сказала мама.

— Мне надо с вами поговорить.

— А вы Колина учительница? Я сразу так и подумала. Проходите, садитесь, пожалуйста. Как хорошо, что вы к нам сегодня зашли. — Она повернулась к своему волшебному чемодану, и в руках у нес оказалось что-то вроде плоской коробки конфет. — Вот, возьмите на память.

— Да что вы! Зачем?

— У нас такой порядок: кто приезжает из города — привозит подарки. От дедов еще осталось, — говорила мать, разворачивая бумагу и освобождая от нее роскошный альбом с репродукциями Дрезденской галереи. — Вот, это для вас.

Руки учительницы дрогнули, она взяла альбом, раскрыла.

— Господи, какая прелесть! Но я не могу.

— Да что вы! Этих альбомов у нас в коопе! Москвичи какие-то приезжали, охали-ахали, нахватали столько, что и унести не смогли. Я и подумала, для вас, наверное, интересно будет.

— Да, спасибо, — сказала, вздохнув, учительница, понявшая, что не в силах выпустить этот альбом из рук.

— Ну, как там мой Николай? — спросила мама. — Не очень хулиганит?

— Да бывает, конечно.

— Вы с ним построже, построже. А то бабушка ему дает потачку, балует, а у меня не всегда бывает возможность за ним приглядеть. Коля! Сынок!

— Угу, — сказала бабушка, — сейчас он, дожидается. Э-эх, воспитатели.

Прошло какое-то время, и однажды на уроке учительница рассказывала:

— Ваше село, ребята, очень старинное. В документах упоминается с конца семнадцатого века, но есть легенда, что основал его один из казаков Ермака, которого звали Мартемьяном. Отсюда и название села — Мартемьяново. Земля здесь оказалась плодородной, климат — подходящим. Отроги Саянского хребта прикрывают эту долину от северных ветров. С местными племенами кочевников-хакассов русские быстро нашли общий язык, торговали, меняли хлеб на меха и мясо. В общем, жили дружно. Саянский хребет отрезал наше село не только от холодных ветров. На всю зиму, то есть почти на полгода, оно оказывалось полностью отрезанным от остального мира… Вертолетов и тракторов, как вы знаете, тогда и в помине не было… Бурлаков, не вертись! Царское правительство приняло во внимание это обстоятельство…

— Что не было тракторов и вертолетов? — спросил Коля.

— Не умничай, Бурлаков, ты прекрасно все понял. Царское правительство учло оторванность села Мартемьяпова от внешнего мира и превратило его в одно из мест ссылки неугодных ему людей… Бурлаков, сколько раз можно тебя просить? Не вертись, ты мешаешь вести урок.

Тем временем в классе шла скрытая война. Между друзьями Коли Бурлакова и сторонниками вихрастого паренька велась активная перестрелка из маленьких рогаток тугими бумажными жгутиками. Рогатки Бурлакова и его товарищей были сделаны из деталей «конструктора», у их противников — самоделки из проволоки.

— Сюда ссылались, — продолжала учительница, — дворяне-декабристы и бунтовавшие крестьяне, народники из разночинце» и рабочие из первых марксистских кружков России… Казаки и первопоселенцы испокон веку селились на высоком берегу, на лучших землях, и назывался этот берег Слободой. А ссыльным отводили место за рекой, где надо было самим корчевать лес. С давних пор между слободскими и зареченскими шла вражда, конец которой был положен лишь в начале тридцатых годов, с окончательной победой коллективизации…

И в это время шальная пулька все-таки попала в нее и стеганула довольно больно.

— Так. Кто это сделал? — спросила учительница. — Ну? Кто? Не хватает мужества сознаться? Где же ваш хваленый сибирский характер? А?

Вихрастый поднялся и сказал, глядя в пол:

— Я. Нечаянно.

— Так, Горбатов…

Но тут вскочил, грохнув крышкой парты, Коля:

— Он врет! Это я стрельнул!

— Так…

— Сам ты врешь! — крикнул вихрастый. — Все зареченские вруны и горлодеры! Не верьте ему!

— А слободские — куркули и жулики, — сказал Коля. — Я сказал — я стрельнул, значит, я!

— Так, — сказала учительница, опустилась на стул н взялась руками за голову. — Что они кричат? Что они кричат, а? Варвары. Чему я вас здесь учу? Что я только сейчас говорила? — Она вздохнула. — Завтра оба придете с родителями.

Коля Бурлаков сел, но вихрастый Горбатов остался стоять.

— Это несправедливо, — сказал он.

— Почему?

— Потому что батька меня высекет, как Сидорову козу, а его только бабка выругает, да и то потом мамашка пожалеет и конфетку даст. Он потому и смелый такой… Николай Натальевич.

— Ах ты гад! — Коля кинулся на него, и началась всеобщая свалка.

— Бей слободу!

— Бей зареченских!

Домой он пришел в хорошеньком виде: с разбитым носом, с заплывшим глазом, а главное, в порванной куртку и разодранных штанах. Вся обнова пропала.

Мать с бабкой в это время как раз огород копали. Он хотел проскочить незаметно, но мать его окликнула:

— Коля, а ну-ка иди сюда!

— Господи, боже мой! — заохала бабка. — Опять?

— Коленька, сыночек, что же это? Кто ж тебя так?

Коля молчал, а бабка начала уже расходиться:

— Ну разве ж можно так, ирод ты окаянный? Ведь только что новое все на тебя надели. Где же па тебя напасешься-то, в чем же ты теперь пойдешь? А?! Паразит ты проклятый. Я-то думала, тебе еще на будущий год хватит.

— Подождите, мама. Коля, кто тебя избил?

— Со слободскими опять, небось, дрались? Ну, что молчишь, внучек? С Лешкой Горбатовым дрался? С Лешкой, наверное, с кем же еще!

Коля упрямо молчал.

— Ну ладно, — сказала мама.

Воткнула в землю лопату, подняла телогрейку и, натягивая ее па ходу, зашагала к калитке.