Читаем Штрихи к портрету.Из писем Михаила Леоновича Гаспарова онлайн бесплатно

Эту работу я задумал и начал вскоре после смерти Михаила Леоновича. Потом под наплывом болезней и текущих трудов вынужден был то и дело прерывать ее и откладывать. Все же некоторые письма полностью или в отрывках я опубликовал[1].

У меня хранится 146 писем Михаила Леоновича. Крайние их даты 11 ноября 1965 г. — 23 августа 2005 г. Мы переписывались сорок лет. Переписка началась, когда Михаилу Леоновичу было 30 лет, мне — 36. Он был младшим научным сотрудником ИМЛИ, я — старшим преподавателем кафедры литературы Смоленского педагогического института. Сначала письма Михаила Леоновича были, как правило, более длинными, написанными от руки его четким, красивым почерком, или отпечатанными на пишущей машинке. 1960-е годы и начало 70-х были эпистолярным периодом науки о стихе в нашей стране. В филологических изданиях нас публиковали с неохотой. Изучение стихотворной речи на языке идеологических вертухаев (на зарплате и добровольных) называлось формализмом. А сам по себе формализм почти что приравнивался к государственной измене. Поэтому нам приходилось обмениваться научными идеями главным образом в устных беседах и письмах. С возрастом, со все увеличивающимися возможностями печататься, объем писем Михаила Леоновича уменьшается, становится все больше открыток. Иногда это отклики на присланные ему мои работы или издания моей кафедры. Иногда обсуждение вопросов теории стиха в связи с дискуссией, идущей в печати. Поздравления с праздниками.

Кроме писем, мы с Михаилом Леоновичем регулярно обменивались оттисками статей и книгами. Почти всегда дары Михаила Леоновича снабжались довольно обстоятельными, иногда трогательными, иногда деловыми надписями. В нескольких случаях в книгу вклеивалось письмо, однажды — два письма. Так что обойти эту линию нашего общения, говоря о письмах моего необыкновенного корреспондента, никак нельзя. Первая среди подаренных мне книг — вообще первая книга Михаила Леоновича “Античная литературная басня (Федр и Бабрий)” (М.: Наука, 1971), представляющая собой значительно расширенную версию его кандидатской диссертации. Она принадлежит к лучшим страницам нашей науки 60—70-х гг. Эта монография, как и прежде диссертация, была встречена настороженно теми сотрудниками ИМЛИ, которые прониклись заповедью о партийности науки. В ней автор настаивает на том, что дело ученого — объяснять факты, а не оценивать их с точки зрения “системы внеположных предмету эстетических норм, которых придерживается критик (вместе со своим веком, направлением и т. д.)” (с. 226). Отказываясь от общепринятого в советском литературоведении подхода, Михаил Леонович принимает единственную объективную систему оценки литературного произведения и творчества писателя: с точки зрения их соответствия общему движению литературы, их места в историко-литературном процессе. Без широковещательных заявлений Михаил Леонович создал один из наиболее последовательных структуралистских трудов в нашей науке. Федр и Бабрий рассматриваются им в со- и противопоставлении на разных уровнях художественной системы. Всего за время нашего общения Михаил Леонович подарил мне 37 своих книг. Полный список их со всеми надписями я представил в статье “Сорок лет”. В нескольких случаях для прояснения смысла или для установления даты письма Михаила Леоновича (когда авторская датировка отсутствует) я прибегал к своим письмам (если копии их у меня сохранились), по смыслу и хронологически связанным с письмом Михаила Леоновича. Иногда для воссоздания фона отраженных в письме Михаила Леоновича событий мне приходилось обращаться к моему дневнику. Конечно, пришлось пересмотреть все опубликованные тексты.

Гаспаров был человек. Но в то же самое время он — явление. Явление масштаба, который вполне начинает вырисовываться лишь постепенно.

Михаил Леонович о науке. Кроме разных побочных интересов, занимавших в его деятельности явно второстепенное место, у Михаила Леоновича было три основных области занятий: теория стиха, классическая филология, перевод. А среди этих трех областей первой, самой для него дорогой, была теория стиха. Мы с ним об этом беседовали. У меня есть и его письма, где он прямо об этом говорит. Вот один пример. “Дорогой Вадим Соломонович, большое спасибо за память, за внимание и за интересную статью. Отплатить мне пока нечем — даже ученым разговором, потому что сейчас институтская античность отнимает все силы. Как только кончу статью о “строфике нестрофического стиха”, поспешу послать ее Вам — для умной критики. А пока — с праздником! Всегда Ваш М. Гаспаров” (6.11.1968).

В письме от декабря 1968 г. Михаил Леонович предложил прочитать моим студентам цикл из шести лекций по теории стиха. Завкафедрой и проректор по научной работе решительно отказали. Я был к отказу подготовлен. За год до этого академик Д.С. Лихачев предложил мне провести у нас в институте выездное заседание своего сектора древней русской литературы Пушкинского Дома. Он устраивал такие заседания в старых русских городах, а также и за пределами, очерченными “Повестью временных лет”. Те же мракобесы решительно сказали “нет”.

Большое письмо от 19 июня 1969 г. помимо разных бытовых тем содержит такой фрагмент. “Приехать к Вам мне очень хочется, чтобы поразговаривать, но не знаю, выйдет ли: отпуск у меня с середины июля, но сильно загруженный (за лето мне нужно написать доклад “Неизданные работы Брюсова по античной истории и культуре”, переделать центральную часть работы о народном стихе для Холшевникова, написать маленькую статью “Семантика дактилической рифмы” для юбилейного сборника к 75-летию Виноградова, написать — может быть — большую статью о метрическом репертуаре “Малой б<иблиоте>ки поэта” и “Б<иблиоте>ки советской поэзии” и перелицевать для монографической публикации мою кандидатскую диссертацию об античной басне); во всяком случае, пишите ко мне чаще, и, может быть, мы сговоримся о приезде дня на два, если Вы в июле-августе будете в Смоленске. Если же Вы попадете в Москву, увидимся в Москве”. Сейчас не припоминаю, когда и где состоялась наша ближайшая встреча. И в дневнике ничего об этом не нахожу.

Так Михаил Леонович работал всю жизнь.

Он служит нам всем живым напоминанием о единстве человеческой культуры. Он сам был носитель, явное свидетельство этого единства. В рассказе Чехова “Студент” — в полном собрании сочинений он занимает неполных четыре странички — студент духовной академии Иван Великопольский поздней осенью вечером набрел на костер, у которого Василиса, простая потрепанная жизнью женщина, и ее взрослая несчастная забитая дочь Лукерья приветливо его встретили.

“Точно так же в холодную ночь грелся у костра апостол Петр”, — произнес студент. И неожиданно начал рассказывать двум женщинам о тайной вечере, о том, как Иуда предал Иисуса, а апостол Петр трижды отрекся от Него. И Василиса вдруг заплакала слезами крупными, изобильными, а лицо Лукерьи приняло такое выражение, какое бывает у человека, который сдерживает сильную боль. Студент подумал: не потому Василиса заплакала, а Лукерья смутилась, что он трогательно рассказывал; значит, то, что происходило девятнадцать веков тому назад, имеет отношение к настоящему, к их жизни. “Прошлое, думал он, связано с настоящим непрерывною цепью событий, вытекавших одно из другого. И ему казалось, что он только что видел оба конца этой цепи: дотронулся до одного конца, как дрогнул другой”.

Так, общаясь с Гаспаровым при личных встречах, эпистолярно или читая его книги, видишь оба конца великой цепи человеческой культуры: стоит только дотронуться до одного конца этой цепи, как дрогнет другой.

При всем этом Михаил Леонович старался, как мог, поддержать меня внутренними рецензиями, за которыми к нему часто обращались журналы и издательства, указать возможность напечатать статью или издать книгу там, где он мог подсобить. Вот в своем дневнике встречаю давно забытую заметку: от 5 ноября 1976 года. Это было трудное для Михаила Леоновича время: ему не давали защитить докторскую диссертацию. “Письмо Гаспарова с предложением написать для “Советской музыки” статью “Филологические аспекты трудов Яворского””. Он знал о моих увлеченных занятиях теорией музыкальной речи замечательного музыковеда Б.Л. Яворского и вот нащупал какую-то возможность для меня напечататься в ведущем журнале того времени. Результатом этого письма Михаила Леоновича стала моя статья “Яворский и некоторые тенденции культуры его времени”, опубликованная в “Советской музыке” № 2 за 1978 год.

1975 год был отмеченным в моей судьбе. В самом начале его я в Тарту благодаря решающей поддержке Ю.М. Лотмана защитил докторскую диссертацию “Типология стиха русской лирической поэзии”, а ближе к концу в журнале “Известия АН СССР, серия литературы и языка” была опубликована моя и П.А. Руднева (написанная по моей инициативе) статья о ненормальностях в сфере науки о стихотворной речи в СССР (Стихорусистика-73 // ИАН. 1975. № 5. С. 439–449.). Мы защищали от невежд-демагогов Колмогорова и его учеников, все классическое направление нашей науки, опиравшееся на математическую статистику и теорию вероятностей, которое Колмогоров насаждал и поддерживал.

Наша с Петей Рудневым статья вызвала бурю. Даже некоторые сторонники наших взглядов, понимавшие ведущую роль Колмогорова, были недовольны: боялись, что в ответ последуют репрессии против всего направления. Оглядываясь назад, я вижу, что вреда наша статья не принесла, а мы выполнили обязанность научного работника отстаивать свои научные идеи и в какой-то степени подготовили то радикальное изменение отношения к математическому изучению стихотворной речи, которое произошло в 80-е годы. Увы, после смерти Колмогорова.

В числе недовольных нашим выступлением был Михаил Леонович. Он высказал это мне при встрече осторожно, но не оставив ни малейшего сомнения в своем недовольстве. Уклониться от участия в дискуссии он не мог: в глазах коллег мы трое тогда образовали монолитную группу. Это будет видно из публикуемого ниже письма.

Я никогда не делал попыток повлиять на него в чем бы то ни было. Вскоре после нашего знакомства он рассказал нам с Петей Рудневым, что с детства болен неизлечимыми болезнями, и коротко описал их неприятные проявления. После этого я смотрел на него как на прекрасную хрупкую хрустальную вазу. Я читал труды выдающихся психиатров и обсуждал их со знакомыми психиатрами: я серьезно относился к своему призванию педагога и считал это необходимым. И я знал формулу “гений — это болезнь” (впервые я ее встретил у Шопенгауэра). Михаил Леонович по строению тела и личности был диспластик. Как некоторые выдающиеся филологи, он сильно заикался.

Даже когда видел погрешность в какой-нибудь работе Михаила Леоновича или удивлялся неожиданному повороту его занятий, например, когда он начинал пересказывать прозой стихотворения наших классиков, я избегал его огорчать. Только в ответ на его настоятельные просьбы я изредка высказывал несогласие и, случалось, указывал на промахи. Один раз, уже незадолго до смерти, при нашей последней встрече, Михаил Леонович передал мне распечатку статьи о Пушкине с серьезной просьбой высказать свое мнение. Мне пришлось написать ему о нескольких пробелах, которые я у него усмотрел. Статью эту он, по-моему, так и не опубликовал. Текст, который он мне передал, я, разумеется, сохранил.

Так что Михаил Леонович выступил со статьей в дискуссии 1975–1976 годов, насколько мне известно, по собственному побуждению.

Далее полностью привожу письмо от 8 октября 2004 г. Михаилу Леоновичу жить оставался один год.