Читаем Мгновения героизма онлайн бесплатно
В.Б.Катаев
Мгновения героизма
Короленко входит в круг нашего чтения рано. Чаще всего запоминаются с детских лет его "Дети подземелья"*.
______________
* Правда, книги с таким названием у Короленко нет: так назвали обработанный для детского чтения отрывок из его повести "В дурном обществе".
Вместе с героем повести Васей, мальчиком из "благополучной семьи", мы вдруг оказываемся в заброшенном склепе, в компании отверженных городским обществом отважного и дерзкого Валека и его сестренки Маруси...
Потом мы знакомимся с историей слепого музыканта. Слепорожденный мальчик, жизнь которого должна пройти в темноте, смог не замкнуться в себе, не ожесточиться. Увлечение музыкой стало в его жизни путеводной нитью... Позже, если возвращаемся к "Слепому музыканту" повзрослевшими, мы начинаем понимать глубинный, философский смысл повести. Для человека врожденным является неутолимое стремление к свету, к полноте жизни, говорит нам Короленко, и на этом пути он способен преодолеть все преграды.
Эти знакомые с детства произведения - лишь небольшая часть того, что написано Владимиром Галактионовичем Короленко.
Нельзя понять Короленко-писателя, не зная хотя бы в общих чертах личность этого замечательного человека, события его жизни, в которой писательский труд занял место не сразу и никогда не осознавался исключительным, единственным и главным. С ранней молодости до конца своих дней Короленко прошел "трудным путем героя", как сказал о нем Горький.
Славу Короленко составляют десятка полтора прекрасных рассказов, повестей, несколько публицистических книг; им написана масса газетных и журнальных статей. Но еще больше осталось после него незавершенного, начатого, оставленного на середине, необработанного. Главная его книга, автобиографическая "История моего современника", над которой писатель работал последние шестнадцать лет своей жизни, также осталась незаконченной.
Слишком часто писателю приходилось делать выбор, который однажды он сформулировал прямо: быть ли революционером, практическим участником жизненной борьбы, или художником, наблюдающим и описывающим жизнь?
В "Истории моего современника" Короленко писал: "У меня с юности была привычка облекать в слова свои впечатления, подыскивая для них наилучшую форму, не успокаиваясь, пока не находил ее". Судьба рано предназначила ему быть писателем. Не вообще литератором, а русским писателем, которому дано выступить после Тургенева и Толстого, продолжить начатое славными предшественниками. Но посвятить себя без остатка писательскому делу Короленко не хотел и не мог.
В той же автобиографической книге есть глава - воспоминания о похоронах Некрасова, когда, казалось, вся молодежь Петербурга пришла проститься с любимым поэтом, и о речи Достоевского на его могиле. Короленко врезался в память не знаменитый спор между Достоевским и молодежью, который возник во время его речи, - о том, кому, Некрасову или Пушкину и Лермонтову, должно принадлежать первенство в русской поэзии. Поразило другое: "когда Достоевский своим проникновенно-пророческим голосом назвал Некрасова последним великим поэтом из "господ". Придет время, и оно уже близко, когда новый поэт, равный Пушкину, Лермонтову, Некрасову, явится из самого народа..." В этих словах Достоевского Короленко и многие его сверстники увидели предсказание близости "глубокого социального переворота", пророчество о народе, "грядущем на арену истории". Ведь в это время он и сотни, тысячи его сверстников, юношей и девушек 1870-х годов, были воодушевлены стремлением узнать свой народ, облегчить его участь, послужить ему, поднять на борьбу. Готовился к собственному "хождению в народ" и "интеллигентный пролетарий", бывший студент Владимир Короленко: обучался сапожному ремеслу, внимательно прислушивался к пропаганде народников.
И вот эти два стремления: облекать в наиболее точные слова свои впечатления и содействовать наступлению будущего - Короленко осознавал порой как несовместимые, мешающие одно другому. Заключая воспоминание о пророчестве Достоевского, он пишет: "...померкла даже моя давняя мечта стать писателем". Логика этих раздумий была такова: раз близится время, когда станет "новое небо и новая земля", когда придут "другие Пушкины и другие Некрасовы", то стоит ли повторять путь, уже пройденный создателями старой культуры? Содействовать скорейшей "перемене этого строя на лучший" - в этом прежде всего видело свое предназначение поколение Короленко. "Мысль о грядущем перевороте, которому надо уготовить путь", уводила от "чистой" беллетристики.
И хотя ни в молодые годы, ни позже Короленко не примыкал к какой-либо революционной организации, характер, темперамент этого человека то и дело заставляли его активно вмешиваться в жизнь, бороться с насилием и ложью, выступать в защиту тех, кого все считали виновными, будить в окружающих чувство человеческого достоинства.
Сознательная жизнь Короленко приходится на пять последних десятилетий царизма. Русская жизнь этих лет постоянно испытывала на прочность его гражданское и человеческое мужество: в тюрьмах, на этапах, в ссылках он провел долгие годы. Вернувшись из ссылки, в голодный год в Нижегородской губернии он спасает от смерти сотни голодающих. Когда семеро крестьян-удмуртов были осуждены на каторгу по обвинению в принесении человеческой жертвы языческим богам, Короленко разоблачил судебный подлог, добился отмены приговора, сняв клеветнический навет, по существу, с целого народа. В ответ на отмену царем избрания Горького в Академию наук, Короленко публично отказывается от звания почетного академика. В начале XX века он поднимает голос против еврейских погромов, в защиту крестьян Полтавской губернии, на которых была послана карательная экспедиция, против разгула смертных казней после первой русской революции... Это лишь некоторые, крупные проявления гражданской активности Короленко, не считая десятков его статей на темы повседневной русской жизни.
Он назвал себя "писателем и политическим партизаном". В схватки с голодом, с неправедным царским судом, с продажной прессой, с погромщиками, с карателями Короленко бросался вооруженный ярким и стремительным словом публициста - газетчика, журналиста. Итогом каждого такого дела становились блестящие публицистические статьи и книги: "В голодный год", "Мултанское жертвоприношение", "Дом No 13", "Сорочинская трагедия"; "Бытовое явление", "Дело Бейлиса". Они становились известны всей читающей России и за ее пределами.
Начатые романы и повести нередко при этом откладывались, оставались неоконченными. Но Короленко не смотрел на публицистические выступления, то и дело отрывавшие его от художественных замыслов, как на писательство второго сорта. Жизнь требовала от него вмешательства, немедленного отклика - и каким действенным был этот отклик! Прочитав статью "Бытовое явление", направленную против смертных казней, Лев Толстой писал Короленко: "Ее надо перепечатать и распространять в миллионах экземпляров. Никакие думские речи, никакие трактаты, никакие драмы, романы не произведут одной тысячной того благотворного действия, какое должна произвести эта статья". С письмом Толстого в качестве предисловия статья была напечатана на многих языках. Уже после смерти Короленко, читая его неоконченные произведения, Горький заметил: "Отдавая свои силы художника борьбе за справедливость и против бытового зверства, он недописал этих вещей. Изумительна и поучительна была в нем добросовестность художника!"
А художническое начало всегда жило в Короленко. Окружающая жизнь будила его фантазию, человеческие судьбы требовали осмысления, выстраивались в законченные сюжеты. Были периоды в его судьбе, когда художественное творчество поглощало и захватывало.
Так было в годы тюрем и ссылок. Рассказ "Чудная", ставший потом одним из знаменитых, Короленко писал, сидя на нарах вышневолоцкой политической тюрьмы. Писал, не зная еще, что к читателю его рассказ будет доходить долгим и сложным путем. В годы якутской ссылки Короленко оказался в самых неблагоприятных условиях жизни, когда должны были, казалось, отмереть все иные интересы и инстинкты, кроме одного - выжить, не замерзнуть, не одичать. Но тут-то и начало впервые по-настоящему разворачиваться писательское воображение.
Живя в якутской слободе Амге, в юрте, где вместо оконца - глыба льда, а спасительное тепло печки уходит в дыру на потолке, вглядываясь в огромные холодные просторы, знакомясь с людьми сурового края, Короленко запоминал чужие рассказы, заносил на бумагу увиденное и услышанное, оживлял воспоминания детских лет. И рождались первые наброски тех рассказов и повестей, которые окончательно он обработал уже в Нижнем Новгороде, где с 1885 года поселился, вернувшись из Сибири.
Стремительным оказался взлет Короленко-писателя в середине 80-х годов. Он сразу занял видное место в русской литературе, особенно когда рассказы и очерки, которые в 1885-1886 годах печатались в лучших столичных журналах, были им собраны воедино и вышли отдельной книгой.
Уже тогда определились первые два источника, питавшие творчество Короленко темами и образами. Рассказы в первой книге как бы делились на две группы: украинские и сибирские.
Как Гоголь, Короленко пришел в русскую литературу с земли Украины, с детства впитав ее краски и звуки, легенды и песни, выработав умение выразить в русском слове богатство, музыкальность и лиризм украинской народной культуры. "Лес шумит", "В дурном обществе", потом "Слепой музыкант", "Ночью", "Судный день" - многое в этих и других произведениях пришло из воспоминаний детства писателя.
Совсем иной колорит у сибирских рассказов и очерков. Немало было встреч у Короленко с ямщиками, станционными смотрителями, поселенцами, бродягами, крестьянами - сибиряками коренными и пришлыми, переселившимися в Сибирь по своей воле и пригнанными, сосланными... Их рассказы, услышанные в юртах, избах, на постоялых дворах, в поездках, а то и в тюремных камерах, наполняют страницы первых произведений писателя. Еще раз Короленко вернулся к сибирским воспоминаниям в конце 90-х - начале 900-х годов, когда были написаны новые произведения сибирского цикла.
Третьим жизненным источником, образовавшим еще одну группу художественных произведений Короленко, стали Волга и обширный приволжский край. Прожив более десяти лет в крупном волжском городе, Короленко исходил и изъездил то пешком, то в лодке или на пароходе заволжские леса, берега Ветлуги, изучил и описал жизнь приокских кустарей и керженских раскольников, купцов и мещан в маленьких захолустных городишках и крестьян, великорусов и представителей народностей Поволжья. Для Короленко Волга - "колыбель русского романтизма", ее берега еще помнят походы Разина и Пугачева. И раздумья о прошлом, настоящем и будущем русского народа слышатся в рассказах "Река играет", "За иконой", "На затмении", "В облачный день", "Художник Алымов"...
Были и еще путешествия, поездки, давшие и место действия, и сюжеты новым произведениям Короленко: в Америку в 1893 году на Всемирную выставку (самым крупным из завершенных произведений Короленко стал рассказ, а по сути, целый роман о скитаниях украинского эмигранта-крестьянина "Без языка"), на реку Урал, за материалами для романа о Пугачеве, так и не завершенного, на Дунай к казакам-некрасовцам, в Крым...
Так складывался мир художественной прозы Короленко.
Заявив свои темы, произнеся новое слово, он по-своему продолжил традиции русской литературы XIX века и мировой литературы и первым сказал многое из того, что потом вошло в литературу следующей эпохи, прежде всего в творчество Горького.
Уже в "Чудной", одном из самых первых произведений Короленко, когда он еще не мог не осваивать чужой опыт, во многом проявилась эта оригинальность писательской позиции, его художническая самостоятельность. Создавая этот рассказ в самой неблагоприятной обстановке общей тюремной камеры, Короленко спешил прояснить для себя некоторые важные вопросы, ответить на сомнения, с которыми столкнулись он и его товарищи.
Рассказ, при внимательном чтении, допускает по крайней мере не единственное толкование его смысла. Увидеть в нем прославление несгибаемой революционерки верно, но недостаточно.
Портрет героини, "политички" Морозовой, действительно замечателен. Непреклонность, которая не ищет ни сочувствия, ни уступок. Только презрение к врагам-жандармам, доходящее до брезгливости. Видеть во враге человека ("Ведь и враг тоже человек бывает...")? Нет! Это книжный гуманизм, он сродни равнодушию, а что страшнее равнодушия для настоящего борца!? Пусть товарищи упрекают ее в фанатизме, сектантстве - она не пойдет ни на малейший компромисс, не даст никому отнестись к себе с жалостью. "Уж порода такая: сломать ее... можно... Ну, а согнуть - сам, чай, видел: не гнутся этакие".
Такими же бескомпромиссными представали революционеры 70-х годов в тургеневском стихотворении в прозе "Порог", на картине Репина "Отказ от исповеди".
Короленко как художник (а не проповедник, не пропагандист) понимает, что сила портрета такого человека - в освещении, в фоне. Резкость достигается контрастом. Для героини все "просто" (мы "люди простые. Враги, так враги, и нечего тут антимонии разводить. Ихнее дело - смотри, наше дело - не зевай"). Короленко же показывает, что осложняет картину и, соответственно, жизненную ситуацию.
Остальные ссыльные, товарищи Морозовой, ее единомышленники, в главном не доходят до крайности ее позиции. Под конец рассказа приберегается эпизод со старушкой матерью.
Это - тургеневский мотив, напоминающий о взаимоотношениях Базарова со своими стариками. Тут та же молодая безжалостность - и затаенная любовь, скрываемая за грубоватостью, размолвками. И то же родительское непонимание истинной сути дела детей, но гордость за свою "голубку".
