Читаем Набоков в Берлине онлайн бесплатно

Владимир Набоков и немцы — их отношения можно описать очень просто: у немцев он своего рода культовый автор, причем не только из-за романа «Лолита», который благодаря намеку на эротическое содержание стал мировым бестселлером. Ни на один другой язык его произведения не переводились больше, чем на немецкий. Но любовь эта и почитание весьма односторонни. Ведь Набоков относился к Германии и немцам неприязненно и всячески выражал это в своих произведениях. 15 лет с 1922 по 1937 год прожил он в столице этих немцев. На берлинский период приходятся решающие моменты его биографии: смерть отца во время политического покушения (1922), женитьба (1925), рождение сына (1934). В Берлине же был арестован и один из его братьев как противник нацистского режима, он погиб в одном из концлагерей.

Как литератор Набоков считается представителем «искусства для искусства». Это верно в том смысле, что какие-либо политические или социальные устремления никогда не становились главным содержанием его произведений. Социально-критическую литературу он презирал, по отношению к авторам, которые стремились обратить читателя в свою веру, он находил только ироничные или уничижительные слова. Политика в его литературных произведениях играет лишь периферийную роль и то в весьма мягких тонах.

И все же политически он занимал четкие позиции — и как публицист и в частной жизни. Он был в лучшем смысле слова либералом и демократом, отвергал как национал-социализм, так и советский социализм. То, что он в своей частной переписке ставил эти две системы на одну ступень, приводило в смущение многих его партнеров. Ведь Набоков за несколько десятилетий до того, как теория тоталитаризма вызвала ожесточенную полемику (она известна как спор историков), по сути дела стоял именно на этой позиции, которая еще недавно считалась на Западе реакционной. То, что сегодня многие интеллектуалы, в том числе и у него на родине в России, придерживаются точно такой же точки зрения, можно считать запоздалым признанием правоты политического наблюдателя Набокова.

Набоков и политика — к этой теме литературоведение до сих пор относилось как мачеха. В предлагаемой книге эта тема занимает центральное место. Ведь именно в Берлине Набокову пришлось вопреки собственной воле все больше и больше заниматься политикой. Будучи женатым на русской еврейке, он не мог не уделять особого внимания национал-социалистам. В конечном счете ему дважды пришлось вместе с семьей спасаться от них бегством: в 1937 году из Германии, в 1940 — из стоявшей на грани разгрома Франции.

В то же время он постоянно держал в поле зрения и развитие событий на родине, ставшей советской. В противоположность многим западным интеллектуалам у него с самого начала не было никаких иллюзий по поводу введенной Лениным и усовершенствованной Сталиным системы подавления. То, что он в свою очередь тоже подвергался на протяжении берлинского периода наблюдению со стороны представителей Москвы, до сих пор остается почти неизвестным. В настоящей книге предпринимается первая попытка показать это, насколько позволяют имеющиеся материалы, а их совсем не много.

Несомненно, в московских архивах лежит еще множество папок с материалами о Набокове, в том числе и о его берлинском периоде, которые ждут своего исследователя. Когда я в 1992 году приехал в Москву, где мне предстояло в течение четырех лет работать корреспондентом газеты, я решил попутно поискать соответствующие материалы. Однако в первые два года моего пребывания журналистская информация о борьбе за власть на берегах Москвы-реки не оставляла для этого ни времени, ни физической возможности. Когда к 1994 году положение стабилизировалось, мне пришлось убедиться, что архивы, открытые в начале 90-х годов для западных исследователей, снова закрыты. Московские набоковцы тоже не смогли мне помочь. Статья о Набокове на целую газетную полосу, опубликованная в «Литературной газете» от 29 марта 1995 года под заголовком «Сенсационные материалы из архивов КГБ» вселила в меня при первом чтении надежду. Но уже при повторном чтении стало ясно, что это первоапрельская шутка (на этой странице «Литературки» за 29 марта стояла дата 1 апреля).

Точно так же мне не удалось получить в Москве информацию ни о берлинском периоде писателя, ни о подозревавшемся в принадлежности к разведывательной службе Марке Леви. Было в высшей степени вероятно, что Леви является автором возникшего в Берлине и вызвавшего скандал «Романа с кокаином», автор которого скрылся за псевдонимом «М. Агеев». Однако некоторыми литературными критиками этот роман приписывается Набокову. В завершающем эту книгу протоколе поиска следов впервые дается совокупное изложение «дела» Агеев/Леви/Набоков. Не исключено, что в Москве еще всплывут документы, которые окончательно прольют свет на это дело.

За исключением дела Агеева предлагаемая книга не касается ни одного спорного вопроса относительно Набокова. В ней не играет никакой роли то, что два биографа Набокова — Брайан Бойд и Эндрю Филд — оспаривают друг друга, что семья Набокова одного биографа благословила, а против другого возбудила судебный процесс, что сын писателя Дмитрий Набоков называет второго биографа «самозванцем» и резко критикует его работу. Я поставил перед собой более скромную задачу пройти по следам Набокова в Берлине. При этом каждая глава представляет законченное целое. Какие-то повторения были при этом неизбежны, более того, они совершенно преднамеренны.

Пользуясь случаем, я благодарю Дитера Е. Циммера, который двукратно расставил акценты в главе «Набоков и немцы». Он как переводчик и издатель сделал произведения и взгляды Набокова доступными для немцев. Но он в своих разговорах с писателем в немалой степени способствовал также тому, что тот в конце своей жизни стал смотреть на немцев более дифференцированно. Будучи знатоком жизни и произведений Набокова, Дитер Е. Циммер терпеливо отвечал на все мои вопросы и критически просмотрел черновик этой книги.

Я посвящаю книгу моей первой учительнице русского языка Ольге Степанской, с которой я, будучи гимназистом, выучил первые русские фразы, которая и в студенческие годы давала мне много ценных советов. Ей выпала та же участь, что и Набокову, — горькое одиночество на чужбине.

Москва/Берлин, январь 1999 г.

«Жизнь в этих поселениях была настолько полной и напряженной, что эти русские „интеллигенты“ не имели ни времени, ни причин обзаводиться какими-то связями вне своего круга»[1]. Такими словами коротко и метко описал Владимир Набоков существование рядом друг с другом немцев и русских в немецкой столице, в которой в начале 20-х годов после неурядиц революции и гражданской войны прибило к берегу сотни тысяч эмигрантов из канувшей в пучину небытия царской империи. Ровно два года — с 1921 по 1923 годы — Берлин играл выдающуюся роль в русской культурной и духовной жизни, пока масса эмигрантов не потянулась дальше, и прежде всего в Париж. Несколько десятков тысяч отправилось в Прагу, где правительство щедро поддерживало эмигрантов. Многие тысячи русских все-таки возвратились на свою ставшую советской родину. Лирический поэт Владислав Ходасевич, с которым позже подружится Набоков, в одном из стихотворений назвал тогда Берлин «мачехой городов русских»[2].

Какое-то время в немецкой столице жили самые крупные и известные русские писатели, имена которых вошли в мировую литературу нынешнего столетия. Один за другим селились они на берегах Хавеля и Шпрее.

Максим Горький (Пешков, 1868–1936), имевший большое влияние и как публицист, появился здесь в ноябре 1921 года. До июля 1924 года он с несколькими перерывами жил в Берлине и его окрестностях. Потом он переселился в Италию. В 1933 году он, окруженный энергичными ухаживаниями Иосифа Сталина, вернулся в Москву. Он позволил злоупотреблять собой как вывеской социализма. Возможно, ослабленный ядом, подсыпанным ему по приказу Сталина, он умер от воспаления легких.

Алексей Ремизов (1877–1957), прозаик, признанный рассказчик сказок и легенд, живописец и каллиграф, приехал в августе 1921 года. В декабре 1923 года он переселился в Париж, где и умер, совершенно забытый и обнищавший.

Андрей Белый (Борис Бугаев, 1880–1934), один из значительнейших философов, теоретиков литературы, прозаиков и лириков символизма, появился в ноябре 1921 года. В ноябре 1923 года он возвратился в Москву, где подвергся все возраставшему давлению со стороны коммунистов, и в конце концов ему было запрещено публиковаться.

Илья Эренбург (1891–1967), прозаик, лирик, публицист, предположительно неофициальный сотрудник советской «тайной полиции», оказался здесь в октябре 1921 года. В декабре 1923 года, видимо, по заданию Москвы переехал в Париж. В начале Второй мировой войны он вернулся в Москву. Во время войны получил мировую известность благодаря распространенной в миллионах экземпляров листовке «Убей немца!».

Алексей Толстой (1883–1945), приемный сын одного из родственников знаменитого писателя Льва Толстого, поселился здесь в октябре 1921 года. В результате заигрываний советского руководства он возвратился в мае 1923 года в Москву. Будучи фаворитом Сталина («красный граф»), он сумел благодаря неограниченному кредиту накопить несметные богатства.

Владимир Ходасевич (1886–1939), лирик и литературный критик, приехал в июне 1922 года. По приглашению Горького он переехал в октябре 1924 года в Италию. Затем он подался в Париж, где жил в бедности, работая в эмигрантских газетах.

Виктор Шкловский (1893–1984), прозаик, теоретик кино и литературы появился в апреле 1922 года. Послав прошение партийному руководству в Москве, он в июне 1923 года вернулся в советскую Россию.

Борис Пастернак (1890–1960), лирик и прозаик, приехал в августе 1922 года. В феврале 1923 года он возвратился в Москву. Опекаемый из прихоти Сталиным, несмотря на то что не принимал существующую власть, он пережил великий террор 30-х годов. В 1958 году он под давлением партийного руководства был вынужден отказаться от Нобелевской премии (за роман «Доктор Живаго», ставший бестселлером).

В Берлине неделями гостили лирическая поэтесса Марина Цветаева (с мая по июль 1922 года) и поэт-скандалист Сергей Есенин (тоже с мая по июль 1922 года и с февраля по апрель 1923 года). Неоднократно наезжал из Москвы поэт революции Владимир Маяковский, из Парижа — будущий Нобелевский лауреат, эмигрант Иван Бунин.

Немецкая столица стала прибежищем для всех эмигрантов, которые надеялись на скорый крах большевистского господства и тем самым на скорое возвращение домой. Кроме того, в Берлине жилось легче, чем в других столицах: стремительное падение рейхсмарки позволяло обладателям валюты и драгоценных металлов производить обмен их в обе стороны с многократной выгодой. Маяковский, который тогда ездил по Западу как глашатай мировой революции, возмущался аморальностью своих земляков, которые очень любили ездить в финансово слабую Германию, чтобы пополнить свою мошну[3].

И Белый тоже огорчался в Берлине по поводу русских, которые стояли в очередях перед конторами менял и благодаря своим финансовым манипуляциям жили лучше, чем большинство немцев. По его словам, они с шиком делали свои покупки в дорогом универмаге KDW и устраивали один праздник за другим. В воспоминаниях о берлинском времени Белый пародирует своих глупо заносчивых земляков: «Здесь Русью пахнет! И изумляешься, изредка слыша немецкую речь. Как? Немцы? Что нужно им в „нашем“ городе?»[4]. Один немецкий наблюдатель пришел тогда к выводу, что причина описанной Белым надменности коренится в социальной структуре эмиграции: «Русская колония эмигрантов в Берлине была пирамидой, от которой осталась одна верхушка. Недоставало нижних и средних социальных слоев, рабочих и крестьян, ремесленников и мелких торговцев. Вместо этого понаехали офицеры, чиновники, художники, финансисты, политики и представители старой придворной знати»[5].

Возмущение Белого относилось лишь к определенному меньшинству русских. Большинство находилось скорее в плачевном состоянии. Они были отданы на произвол хозяев, у которых находили жилье, были вынуждены преодолевать сопротивление тупых чиновников и с величайшими трудностями могли найти работу, ибо их как лиц без гражданства не ставили на учет на биржах труда[6]. Хозяева требовали уплаты совершенно устрашающих задатков, часто в валюте, и тем самым лишали большинство эмигрантов остатков их имущества к великой радости ювелиров и ростовщиков. Мать Набокова тоже раз за разом продавала свои спасенные при бегстве из России украшения.

Набоков описал в «Машеньке», первом из семи романов, в которых действие развивается в берлинской среде, мучительную тесноту сдаваемых внаем квартир и пансионов, причем русские домовладельцы по своей жадности и хватке головорезов ни в чем не уступали немецким. Герой романа «Дар», действие которого также происходит среди русских в Берлине 20-х годов, жалуется на заносчивое поведение дворников, жаждущих в полной мере насладиться теми крохами власти, которые даны им. И в своих воспоминаниях Набоков тоже пишет о беззащитности эмигрантов перед лицом государственной бюрократии: