Читаем Игра с огнем онлайн бесплатно

Игра с огнем

Теорен Флёри, Кирсти Маклеллан

Предисловие от Уэйна Гретцки

Я до сих пор помню, когда я впервые обратил внимание на Тео. Ему было 19 лет, и он напрыгнул на спину одного из моих партнёров по "Лос-Анджелесу", Кена Бомгартнера, чтобы оттеснить того от силовика "Калгари" Тима Хантера. Я глазам своим не поверил. Тео был на голову ниже Кена и, похоже, вообще не понимал, что его сейчас просто убьют. Я подкатился, схватил Тео за майку и швырнул его на скамейку. Этот парень был абсолютно бесстрашным. На протяжении нескольких лет мы вместе играли за сборную Канады, и меня каждый раз поражало то, сколько пользы он приносил в самые нужные моменты. Игрок с большой буквы, что и говорить.

 Когда в 2002-м году мне надо было собрать команду для Олимпиады в Солт-Лэйк Сити, мне хотелось, чтобы Тео попал в состав. В самых важных матчах он выкладывался, как никто другой. Я играл против него, когда он блистал в "Калгари" в середине 90-х. Его рост был 167см, а вес – 68кг. Но играл он так, будто был в два раза выше и тяжелее.

В 2002-м году все в мире думали, что у нас на руках слишком много козырей. У нас было столько талантливых игроков, что многим казалось это попросту несправедливым. Тео же представлял собой наше истиное лицо – лицо команды, которая должна была выиграть не потому, что ей везло, а потому что каждый её игрок пахал в поте лица. Когда Роман Хамрлик не по правилам атаковал Тео у себя на пятаке, толкнув его в спину, а судья этого не заметил, мы завелись не на шутку. Что было дальше, знают все.

С Тео мы дружим и по сей день. Периодически созваниваемся и вспоминаем наши взлёты и падения как со сборной Канады, так и в НХЛ. Я хочу пожелать ему удачи в написании этой книги и заверить его, что уж кто-кто, а я-то точно её прочту.

Пролог

Везучий. Все кроме меня самого считали, что я везучий. Я построил свою 15-летнюю карьеру на    фундаменте из скорости, мастерства и бесстрашности. Я прошёл длинный путь от чемпионства на МЧМ к Кубку Стэнли и к олимпийскому золоту в составе сборной Канады, пока не растерял всю свою скорость, на смену которой пришла тонна лишнего веса и неиссякаемый запас ярости.

Когда я был помоложе и играл за "Калгари", я был словно резиновый мячик – пни меня, и я стану играть быстрее и жёстче. А потом я стал просто опасным. Только тронь меня, и я тебя в землю закопаю.

Меня подкосила ярость. Ярость, которую подпитывали наркотики, алкоголь и девушки. В Канаде у меня остались две бывшие жены и трое замечательных детей, а сам я жил в потрясающем особняке, где у меня было два акра земли посреди пустыни, и при этом мне хотелось умереть. Я ушёл в трёхмесячный загул. Я и горы кокаина. И больше никого и ничего. По ночам я выбегал в пустыню и орал на деревья. Через три месяца я окончательно спятил. Я уже не мог бросить ни наркотики, ни выпивку, ни тусовки.

Во всём этом я винил Бога. Я был невероятно зол на него. Всю свою жизнь я верил в то, что мне ещё в детстве внушил Отец Пол, у которого я был в послушниках – "Не волнуйся. Бог пошлёт тебе лишь те испытания, которые ты можешь пережить и ничего более". Но никто бы не выдержал весь тот стыд, ненависть к самому себе и те тёмные секреты, которые таились во мне.

За окном поднимался великолепный рассвет, а я бегал по какому-то пустырю и орал благим матом на вселенную: "Да е**сь ты конём, сука бл***кая! С меня хватит. Я больше не могу. Избавь меня уже от этого дерьма!". Я бредил. Я не спал уже несколько недель подряд.

Я прибежал домой, запрыгнул в свой "Кадиллак Эскаладе" жемчужного цвета и погнал в город. Я остановился у ближайшего ломбарда, достал всё из карманов и высыпал на стойку. Там было штук на пять. Владелец дал меня пистолет и один патрон.

Я приехал домой и положил пистолет с патроном на стеклянный кофейный столик около дивана. Затем я достал из морозильника бутылку "Столичной" с лимонным вкусом (всего их там было десять) и стал бухать одну рюмку за другой. Я пытался набраться храбрости, чтобы зарядить пистолет. Стемнело.

Я ненавидел ночь, потому что темнота наводила на меня жуткие воспоминания. Я вспомнил те странные и жуткие ощущения. Именно из-за ночи я не ложился спать и тусил до рассвета. Потом меня просто вырубало, и мне не надо было заново переживать тот жуткий момент моей жалкой е**чей жизни.

В два часа ночи я потянулся к столику, взял пистолет, зарядил его, снял его с предохранителя, засунул ствол себе в рот и положил дрожащий палец на курок. И так я сидел, наверное, целую вечность. Меня трясло так, что ствол бился о зубы. Какого вкуса был ствол? Вкуса одиночества. У него был холодный, одинокий и мрачный вкус.

Где-то в глубине души здравый голос мне твердил: "Не делай этого, не делай этого, не делай этого, всё ещё можно исправить". Но я ему перечил: "Да пошло оно всё на х**. Ничего уже нельзя исправить». И эта внутренняя борьба всё продолжалась и продолжалась...

Резким движением руки я бросил пистолет на пол. Сделал себе пару дорожек, махнул ещё рюмку водки и расслабился. Вспомнил, как всего пару месяцев назад я пошёл воскресным утром на собрание анонимных алкоголиков в Малибу. Там был парень, который не пил уже 16 лет, и он сказал всего восемь слов: "Вы больны ровно настолько, насколько темны ваши секреты". После этого он просто встал и вышел.

Чтобы выжить, мне нужно было что-то менять именно в этом направлении. Я выбежал наружу и зашвырнул пистолет подальше в пустыню. Мне кажется, людям надо понять, что заставляло меня делать то, что я делал. Я знал, что я спятил. Это знали и все вокруг.

«Тео постоянно в каком-то хаосе, он съехал с катушек, однозначно», - говорили все. За свою карьеру я заработал 50 миллионов долларов, и всё это я вынюхал, выпил и раздал различным владельцам казино.

В 2001-м году, когда я играл за "Рейнджерс", я 13 раз подряд завалил тест на допинг, и при этом был лучшим бомбардиром НХЛ. И что они могли мне сделать? На пробах мочи, я подмешивал в банки "Гаторейд", а мой сынишка Бо, хоть и не знал этого, тоже писал за меня. Врачи лиги тогда предупреждали меня: «Ещё один раз завалишь тест, мы тебя выпрем». Думаете, это меня остановило? Как бы не так, я всю свою жизнь только и делал, что правила нарушал.

«Рейнджерс» в те времена платили мне восемь миллионов в год, так что, разумеется, они за мной следили. Я постоянно чувствовал, что за мной кто-то подглядывает из-под кустов, а пару раз обернулся и увидел, что кто-то только что нырнул за угол, чтобы я его не заметил.

Я не тусовался в обычных барах. Я шёл в какие-то катакомбы Нью-Йорка и бухал там с психами, трансвеститами, стриптизёршами и прочими тёмными персонажами. Обычно в после игры я шёл домой в сшитом в Монреале костюме «Джованни» с тремя-четырьмя бутылками вина в руках. Затем я шёл в Челси Пирс, это где 23-я улица упирается в реку Хадсон, зависал там с бомжами и грелся с ними у костра, который они разводили в железной бочке. Я спрашивал их, как они докатились до такой жизни. Мне это всегда было интересно.

«Рейнджерс» должно быть всё это время на иголках сидели. Я даже не сержусь на них за то, что они запихнули меня в Реабилитационную Программу НХЛ в 2002-м году (курс лечения от нарко- и алкозависимости, прим. АО). Им, наверное, уже снились заголовки в газетах вроде «Суперзвезду НХЛ нашли мёртвым в канаве». Пройдя 28-дневный курс лечения, я не пил месяцев 10-11.

Но я окончательно сбрендил – колпак у меня, что называется, основательно съехал. Этакий непьющий алкаш. Меня предупредили, что если ещё раз забухаю, меня выкинут на улицу. Поверил ли я этим словам? Не знаю. Могу лишь сказать, что сменил одну пагубную привычку на другую. Я начал ходить в казино каждый день. В том году я профукал три миллиона долларов и жену.

Незадолго до подписания контракта с «Чикаго» я пристрастился к стрип-клубам. У нас со стриптизёршами было одно общее качество – поломанная жизнь. К тому же, там можно было купить всё – секс, наркотики и выпивку. И всё это под одной крышей. «Подмазал» вышибалу на входе – и ты уже с «порошком». И понеслась душа в рай...

Год спустя я крутил педали на велотренажёре в конце тренировки. Где-то на середине упражнения я поднял голову вверх и посмотрел на себя в зеркало. Шайба сломала мне правую скулу, и она жутко болела. Я бросил педали и сказал: "Да ну его. Я ненавижу тренироваться. Я ненавижу свою жизнь. Я ненавижу хоккей. С меня хватит". Я вышел из спортзала и даже не позвонил "Чикаго", чтобы предупредить их о том, что я не приеду.

Глава 1. Конец Света

Сколько себя помню, столько люди и перешёптывались у меня за спиной, когда я подходил к ледовой арене: "Вот он... это он! Это тот самый парень!". Мне все говорили, что я был самым офигенным игроком на планете, да с таким катанием и таким владением клюшкой, что никому ещё и не снилось даже. Про меня всё время говорили, что я "ловкий" и "мастеровитый".

В городке Расселл (пр. Манитоба) такие комплименты дорогого стоили. Мне рассказывали, что люди приезжали аж из Брэндона (пр. Манитоба) и Йорктона (пр. Саскачеван), чтобы посмотреть на "этого парня из Расселла". Я всегда пытался добиться внимания со стороны своих родителей, но все мои попытки были тщетны, а потому столь хвалебные отзывы были для меня, как бальзам на душу. Я буквально млел от подобных слов, но мне всегда их было мало.

Понимаете, мой отец вёл достаточно скверную жизнь. Он был алкоголиком – эгоистичным, злым и никчёмным алкоголиком. Каждый день он ходил на работу, которую просто ненавидел. Он вставал в шесть утра, когда на улице был жгучий мороз, и садился в погрузчик без системы отопления. Ящик пива и три пачки сигарет помогали ему пережить день, помогали ему перестать думать о том, кем он мог бы стать.

Ему пришлось поставить крест на своей мечте за пять лет до того, как я появился на свет. Уолли Флёри был отменным хоккеистом, прирождённым снайпером, который не уходил с площадки без заброшенной шайбы. Он должен был отправиться в тренировочный лагерь "Рейнджерс", но за три месяца до сборов сломал себе ногу, играя в бейсбол. Он погнался за мячом, а на пути к первой базе была небольшая кочка – он споткнулся об неё и упал. Мяч достался игроку, который стоял на третьей базе, и тот сразу рванул "домой". Мой отец поднялся на ноги, бросился назад и столкнулся с соперником. Считанные секунды спустя отец вновь оказался на земле, только на этот раз в миллиметре перед собой он увидел большой палец своей ноги.

Врачи тогда сказали, что он больше никогда не сможет ходить. Он проходил курс лечения на дому. Каждый день моя бабушка давала ему ведро с кипятком, он опускал туда свою ногу и двигал ей. После этого инцидента он сыграл ещё девять матчей, но нога была уже совсем не той что прежде.

Моя бабушка, Мэри Флёри, была ещё тем крепким орешком. Он была из племени Кри. Помню, один раз она набила морду трём парням на стоянке. Они стали к ней приставать, и она задала им жару. Она была очень гордой и не признавала никаких авторитетов. Все её звали "Бульдозер". Не то чтобы она была какой-то уж чересчур лютой, но спорить с ней не стоило. Она потрясающе танцевала джигу. У неё в багажнике всегда валялась доска, на которой она и танцевала. Мой дед играл на скрипке, а его дети – на гитарах. И вот они играла, а бабушка танцевала. Джига в её исполнении - это была фантастика.

По воскресеньям мы ходили к моему дяде Роберту на джем-сейшены. Все выходили во двор и танцевали в грязи. Было весело. У моего дяди было 12 детей, и они все спали в одной комнате. Вдоль стен стояли двухъярусные кровати, а окна были с видом на долину Ассинибойн в городке Чайнатаун. Потрясающее место.

Мои родители были абсолютно разные люди. Папа был спортсмен-тусовщик, а мама – зажатая в себе тихоня, почти монашка. К тому же, она страдала психологическим расстройством. В 16 лет ей выписали валиум, и она подсела на него. Когда я был совсем маленький, она даже шоковую терапию в больнице проходила. Помню, она нервничала по любому поводу. Больше всего она боялась того, что у неё закончатся таблетки, поэтому она прятала их по всему дому – в чайнике, за обогревателем, на холодильнике, между подушек... У неё по всему дому были тайники.

Моим младшим братьям, Тэду и Трэвису, тоже приходилось мириться со всей это фигнёй. Никто из нас толком не доверял родителям, а потому ни с какими проблемами мы к ним не подходили – научились разбираться со всеми трудностями сами. В школе мы валяли дурака – ничего другого детям, у которых дома сплошные проблемы, и не остаётся. Мы постоянно ввязывались в драки и прочие неприятности. Мой отец постоянно пил и орал на мать, а та всё время была зла на него. Хаос, хаос, хаос и ещё раз хаос. Кто-то из них всё время ругался на другого. Но на этом всё заканчивалось – до рукоприкладства дело никогда не доходило. Зато сколько было крика и мата... Я считаю, что мои родители не должны были так себя вести перед детьми.

Будучи старшим ребёнком, я взял на себя роль защитника матери. Первый раз я заступился за неё в 10 лет. Помню, что папа орал на неё. У нас не осталось денег на продукты, потому что он спустил всю зарплату в баре. Она плакала и просила его завязать. Он же стал обзывать её последними именами. Говорил, что она ё**ная сука и сидит у него на шее. Он подходил к ней всё ближе и ближе, и выглядел устрашающе.

Нам он тогда казался здоровяком – рост был 178 см, вес – 86 кг. Она же была ростом всего где-то 160 см и весила около 60 кг. Я же был ещё меньше их – максимум 144 см и 40 кг. И вот я смотрю, как он над ней нависает, а она вся дрожит, и во мне что-то переклинило. Слышали когда-нибудь, что мать может и машину поднять, если под ней застрял её ребёнок? В общем, я кинулся на него. Я орал на него истошным голосом и гнал его через всю лужайку перед домом вплоть до машины. Я кричал, чтобы он убирался из нашего дома и чтобы больше ноги его здесь не было.

Помню, что в глазах у него было полное смятение, но он всё прекрасно понимал. В гневе я был страшен. Когда ты в ярости и ничего не боишься, можно много бед натворить. Это качество я потом и на льду проявил. Когда ты ведёшь себя, как псих, люди отходят в сторону.

В школе я стал задирой. Я всегда был самым маленьким – на полголовы меньше любого парня в школе, а потому надо было как-то пробивать себе путь наверх. А как это сделать? Надо быть жёстче всех вокруг.